Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер

это событие к 1919 г.: «Это было задумано как подарок для Аренсберга, который и без того имел всё, что можно купить за деньги. Вот я и привез ему ампулу парижского воздуха». Далее Дюшан относит свой эксперимент со стереоскопическим фильмом к 1923 г., тогда как Ман Рэй приписывает это событие к 1920 г.: «Марсель и я делали в 1920 г. тест на пленке длиной около 40 футов с двумя синхронизированными камерами, чтобы один и тот же объект сфотографировать с немного разных позиций.

Этот 40-футовый тест мы решили проявить вручную. Для этого Марсель препарировал чашу, в деревянное дно которой вбил около 400 гвоздей на равном расстоянии друг от друга. Чашу заполнили проявителем, а пленку обвили вокруг 400 гвоздей, чтобы проявить и промыть.

Но при этой процедуре пленка начала слипаться эмульсией и уже не разлипалась. И почти вся пленка, кроме нескольких картинок, ушла в брак».

Дюшан же, напротив, пишет: «Решение (этой художественной проблемы) пришло, в конце концов, в виде дисков (1925 г.), в которых объемность была достигнута не посредством сложной машины (см. стеклянную машину 1920 г.) или сложной техники (см. ручное проявление с 400 гвоздями), а через оптическое восприятие зрителя: психофизиологически».

Объяснить это расхождение в датировании между Дюшаном и Ман Рэем можно тем, что Ман Рэй имел в виду стеклянное колесо, действительно отнесенное обоими к 1920 г., то есть ту сложную машину, которая должна была создать оптическую иллюзию, позднее достигнутую в подвижных «дисках». Это стеклянное колесо было предтечей или, пожалуй, даже «духовным зародышем» фильма “Anémic-Cinéma” (1926), который зиждился на «дисках», но само колесо для фильма не использовалось.

Итак, если во многих книгах о дада факты и сведения пляшут вразнобой, то не следует этому удивляться, если уж даже два ведущих дадаиста, в добросовестности которых нельзя сомневаться, сохранили разные воспоминания об одних и тех же событиях.

Мы отдадим справедливость противоречивым высказываниям, констатируя, что 2 × 2 может иногда давать в результате 5.

Новая яркая грань дада заиграла в Берлине.

Берлинское дада имело совсем другое звучание, чем цюрихское и нью-йоркское. Ситуация и место были принципиально другими. Берлинские дадаисты могли с презрением поглядывать на цюрихских коллег, которые хотя и эпатировали бюргеров по всем правилам, но всё же не могли записать себе на счет настоящий слом существующего НЕ‑порядка: революцию.

В Берлине же была настоящая революция, причём такая, что было решено включиться в нее. На улицах и с крыш домов стреляли. Не только искусство, но и образ мысли и чувств, политика и общество поневоле оказались втянуты в зону действия дада. Неудержимо, безоглядно и пытливо, в воодушевлении личной свободой дада окунулось в это движение.

Пока в одном углу Берлина матросы обороняли королевские конюшни от «верных кайзеру» войск, в другом углу дадаисты строили свои планы. Когда конюшни всё же пали, стрельба шла на Ангальтском вокзале, на площади Бель-Альянс и в Шарлоттенбурге. Рабочие и солдатские советы, собрания и братания! Ворвалось новое время, и дада чувствовало свою задачу в том, чтобы старый порядок вывихнуть, а новый вправить.

В таком аспекте понятны смелые политические выходки, которые поначалу проводили все, кто был связан с дада – с полным воодушевлением, с радостью и без оглядки на личности и обстоятельства.

Война еще продолжалась, а группы молодых художников и начинающих революционеров уже нашли друг друга, выражая свои воззрения и намерения в журналах. В те «добрые старые времена», когда в Швейцарии свободно разгуливали по улицам Ленин, Радек, Аксельрод и Зиновьев, даже в военной Германии полицейская цензура еще не развилась до того совершенства, за которое последующие десятилетия были увенчаны лавровыми венками в преисподней. Журнал «Акцион» Пфемферта мог даже посреди войны продолжать со всей открытостью высказываться против нее и публиковать антивоенные стихи. На лестничных площадках редакции можно было услышать пораженческую фразу: «Нас может спасти только плохой урожай!», в то время как на улицах слышались заклятия: «Боже, покарай Англию!».

В 1916 г. два брата Херцфельде издавали «Нойе Югенд» (см. илл. 54). Это были Виланд, профессиональный кузнец, и его брат Йоханн, по прозвищу Джон, который хотя и носил фамилию Херцфельде, но из любви к романтичной Америке американизировал ее, превратившись в Хартфилда (см. илл. 52). «Нойе Югенд» (№ 1, 1 мая 1916 г.) была левой литературно-политической газетой, в которой наряду со многими неизвестными авторами публиковались и уже известные писатели.

Рауль Хаусман. Линогравюра. 1917 (из ж. \ «Клуб дада», 1918, анонс романа Ф. Юнга «Прыжок из мира»)

Рауль Хаусман. Линогравюра. 1918 (обложка ж. «Клуб дада», 1918)

Приблизительно в то же время поэт Франц Юнг и художник Рауль Хаусман издавали другой журнал, «Фрайе Штрассе», который следовал более анархическим тенденциям. Позднее с ним сотрудничал Йоханнес Баадер, который впоследствии сделал себе громкое имя в движении дада. Таким образом, Рихард Хюльзенбек, попав из Цюриха в Берлин в начале 1917 г., нашел там уже устоявшийся климат и товарищей, с которыми можно было взорвать уже испытанную в Цюрихе бомбу дада.

В первую очередь здесь был Георг Гросс (см. илл. 51), который только что приобрел известность, благодаря своим рисункам и Теодору Дойблеру. Отчаянный боец, боксер и ярый ненавистник «порядка», любящий, как и Хартфилд, «всё американское» и с наслаждением говоривший по-английски в Берлине военных лет. Его исполинская сила, отданная в служение дада, была костным мозгом этого движения – еще до того, как оно стартовало.

Хюльзенбек тотчас ухватился за благоприятную возможность объявить свое кредо и не-кредо, к которым он пришел в Цюрихе, перед негодующе-любопытной публикой и заодно прибрать к своим уполномоченным рукам бразды правления берлинского дада.

В феврале 1918 г. Хюльзенбек держал «Первую в Германии дада-речь» в зале Нового Сецессиона под эгидой неизменно-прогрессивного И. Б. Ноймана¹²⁹. Она начиналась с констатации того, что вечер задуман как изъявление симпатии международному дадаизму, тому «направлению искусства», которое было основано два года назад в Цюрихе. Затем он предался яростным нападкам против экспрессионизма, футуризма и кубизма, проклял абстрактное искусство, заявив, что все эти теории преодолены дадаизмом… и