Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

— Фотографии, которые не были опубликованы, — кивнул Аарон. — Я догадываюсь, что вам показали. И я вам заранее скажу, чем это кончится: вы попытаетесь судить издание по тому, что в нём не напечатано. Федеральный судья спросит вас, какая именно страница какого именно номера вменяется обвиняемому, и в этот момент дело закончится.

— Это ваша оценка.

— Это моя оценка, — согласился Аарон. — У вас всё посыплется, мисс Прескотт. Не в апелляции. На первой же неделе процесса. И посыплется публично, в городе, где ваше имя только что начали узнавать.

Прескотт молчала.

Я вмешался первый и последний раз.

— Мисс Прескотт. Ремарка не совсем по делу.

Она перевела на меня глаза. Год назад этот взгляд в участке уронил температуру на пять градусов; сейчас он работал похуже, но всё ещё работал.

— Давайте.

— Если вдруг, ну вот совсем случайно, было какое-то влияние со стороны по этому делу, например, звонок от высокопоставленных людей, то хочу вам сразу сказать — это всплывет. Рано или поздно. В суде, в прессе…

— Вы мне угрожаете⁈

— Что вы, не дай бог! Я вас уважаю, но сделать карьеру на мне я не позволю!

Аарон встал и произнёс то, ради чего мы сюда ехали:

— Снимайте обвинение. И отпускайте парня. Еще не поздно все откатить.

Прескотт не ответила.

Она положила ладонь на закрытую папку — и посидела так несколько секунд, будто примеряясь, стоит ли открывать её ещё раз сегодня. Потом откинулась на спинку стула.

И посмотрела на меня.

Не на Аарона, который только что говорил десять минут и говорил хорошо. На меня. Долго, не отводя глаз, без всякого выражения, — так смотрят на цифру в столбце, которая не сходится с остальными, и надо решить: объяснить её или пересчитать всё заново.

Я выдержал.

А она всё смотрела и думала.

Из кабинета мы вышли ни с чем.

Прескотт так и не ответила. Ни на доводы Аарона, ни на мою ремарку про звонок высокопоставленных людей — а я, честно говоря, именно на неё и рассчитывал. Посмотрела, подумала и сказала, что ей нужно время и что она перезвонит.

Прокурор, который завёл бы это дело сам, по собственному убеждению, не говорит «перезвоню». Он отвечает сразу: нет, обвинение останется, идите в суд.

А «я перезвоню» означает одно: ей надо посоветоваться с теми, кто принёс ей папку. Узнать, насколько серьёзно наверху готовы за это держаться, если защита начнёт выкладывать на стол одиннадцать решений и поливать власть из всех «шлангов» Херст корп…

То есть Хелен Прескотт — не автор. Она исполнитель. Умный, аккуратный, опасный — но исполнитель.

Это было хорошо. Это означало, что бить надо не в неё.

В коридоре Аарон дошел до ближайшего таксофона на стене, позвонил в контору. Быстро черкнул в записной книжке что-то.

— Секретарь нашла, где Ларри.

Я не сразу понял.

— Прескотт же сказала….

— В этом деле прокурор и судья не решают вопросы залога.

— А кто решает?

— Федеральный комиссар. И он тут, на Норт-Спринг-стрит

После расспросов, выяснилось, что в американской юридической системе есть еще одна странная должность. Появилась она в 18-м веке, когда конгресс разрешил федеральным судьям назначать себе помощников из «благоразумных людей, сведущих в законах». Срок службы — четыре года, но снять его суд может в любой день. Никакой несменяемости, никакой пожизненности, никакого иммунитета. По сравнению с федеральным судьёй — техническая персона. Но именно он занимается залогами по делам Бюро. А еще удостоверяет личность, объявляет обвинение и права, фиксирует время.

* * *

Комиссар Хоумер Тэтчер принял нас почти сразу.

Ему было сильно за семьдесят. Практикующий адвокат, служит федеральным комиссаром уже десятый год. Хоумер, по его собственным словам, собирался на званный ужин, поэтому был в смокинге с бабочкой. Никакой мантии, парика…

Слышал он неважно и этого не скрывал. Наоборот, сразу предупредил, что просит говорить в правое ухо и не бормотать, потому что стенографистки у него тут нет, протокол он пишет сам и записывает то, что услышал, а не то, что имелось в виду.

Комната была маленькая, на четвёртом этаже: стол, три стула, американский флаг на палке в углу. Из мебели главным был сейф.

Ларри привёл помощник маршала.

Я его почти не узнал. За четыре часа у него осунулось лицо, набрякли веки — не как у взрослого человека после тяжёлого дня, а как у студента после третьей бессонной ночи перед экзаменом. Рубашка выпущена, галстука нет: его, как выяснилось потом, забрали. Руки он держал перед собой, хотя наручники уже снял маршал, и это было хуже всего — он так и не сообразил их опустить.

Увидел меня, и у него дёрнулся кадык.

Процедура заняла двадцать две минуты, и весь первый круг Аарон шёпотом объяснял мне, что происходит, потому что я, по его словам, имел на лице выражение человека, готового встать и начать говорить. А точнее ругаться матом.

Так вот.

Раз комиссар не судья, то он не решает, виновен Ларри или нет, и вопрос о вине на этом заседании не ставится вообще. У комиссара три задачи: удостоверить, что перед ним тот самый человек, который указан в протоколе; объявить ему обвинение и его права; назначить залог. Признания вины по тяжкому обвинению он не принимает — не его уровень. Предварительное слушание назначается отдельно, и уже на нём проверяют, есть ли вообще основания для дела.

Залог в федеральном суде — не наказание и не оценка тяжести содеянного. У него одна функция: обеспечить, чтобы обвиняемый не исчез. Поэтому обсуждают не журнал и не непристойность, а совсем другое: есть ли у обвиняемого семья, работа, сколько лет он живёт в этом городе, не пытался ли бежать ранее.

Тэтчер прочёл бумагу из Бюро вслух, медленно, поглядывая на парня, после чего спросил Ларри, понятно ли ему, в чём его обвиняют.

Ларри сказал, что да.

Комиссар объявил ему право на защитника и спросил, есть ли у него защитник.

И вот тут Ларри впервые разогнулся. Сказал, что адвокат у него есть, что его зовут Аарон Штейн, и что он требовал его два часа подряд, начиная с того момента, как его сюда привезли.

— Мистер