Народный юрист II - Алексис Опсокополос

— Вы, главное, не переживайте, ладно? — сказал он. — Всё будет хорошо. Вон к вам сколько народу пришло, целая делегация! — Он повернулся к нам с Маньковым. — Вы юристы, да?

— Да, — ответил я.

— Вы уж Петровну в обиду не давайте.

— Не дадим, — пообещал Маньков.

— Это ж надо было додуматься: довести человека до суда из-за пианино! Вот же гад! Вот же сволочь!

Последние фразы были сказаны особенно громко, возможно, в надежде, что их услышит Кравцов.

— Прошу прощения, — вмешался в наш разговор Артём. — Я расставил технику. Можем начинать. Сразу предупреждаю, что во время замера в комнате, кроме хозяйки, могут находиться не больше трёх человек, и все обязаны молчать. Остальных прошу выйти.

Сказав это, он посмотрел на Бориса. Тот тут же оскорбился и заявил:

— Да какой же я остальной? Я тут, вообще-то, свой.

— Боря, иди, — мягко сказала Галина Петровна. — Я тебе потом всё расскажу.

Борис вздохнул, ещё раз приобнял её и пошёл к выходу. В дверях гостиной он обернулся и сказал на прощание:

— Держитесь, Петровна! Ничего у этого гада не выйдет! Наши дети на этом фортепиано играли, и внуки будут играть! А этот говнюк через полгода съедет!

— Спасибо, Боря, — негромко произнесла Галина Петровна.

Борис ушёл в коридор, и почти сразу же за ним захлопнулась входная дверь. Странный мужик, излишне эмоциональный, но его понять можно — учителю, что из твоей дочери сделала известного музыканта, как-то отморозок хочет запретить играть. Ясное дело, переживает. Хоть с одним соседом Галине Петровне повезло.

Артём тем временем дошёл до двери в гостиную и закрыл её. Потом плотно закрыл окно, и в комнате сразу стало душно. Мы с Маньковым как по команде одновременно расслабили галстуки и сняли пиджаки.

Галина Петровна села за фортепиано, подкрутила под себя круглый стул и подняла крышку над клавишами. А потом повернулась ко мне и, как и в прошлый раз, спросила:

— Илюша, а что сыграть?

— Что-нибудь не очень громкое, — ответил я. — Но и не тихое. Чтобы в пределах средней громкости было.

— Тогда Чайковского, — подумав, сказала Галина Петровна. — «Времена года». «Июнь», баркарола.

— Да-да, — ответил я снова с самым серьёзным видом. — Самое то.

О баркароле я имел такое же представление, как в прошлый раз о до-диез миноре. Чайковского я, конечно, знал и помнил, что он написал «Времена года», и даже мог узнать на слух две его самые известные мелодии: одну из «Лебединого озера», вторую из «Щелкунчика», но дальше этого мои познания не шли. Надо бы в филармонию сходить, а то прямо стыдно.

Пока я размышлял о своём культурном развитии, у Артёма зазвонил телефон. Он принял звонок, выслушал, коротко ответил «готовы», повернулся к нашей клиентке и сказал:

— Начинайте.

Галина Петровна опустила руки на клавиши, и по гостиной поплыла неторопливая, плавная мелодия, немного грустная. На прошлого Рахманинова, от которого звенели чашки в серванте, она была совсем непохожа. Под такую, наверное, хорошо качаться где-нибудь в лодке.

Смотреть на экран прибора мне было незачем: за ним следил Маньков, а следить за шефом было куда интереснее. Борисыч сидел в кресле, подавшись вперёд, и глаз не сводил с экрана. Губы у него шевелились, и он то ли считал про себя, то ли ругался.

Пару раз шеф даже начинал приподниматься, чтобы разглядеть цифры получше, и тут же опускался обратно под тяжёлым взглядом Артёма. Молчание давалось Борисычу заметно тяжелее, чем Галине Петровне музыка.

Кира устроилась во втором кресле. Из всех нас музыку здесь, кажется, слушала только она.

Баркарола кончилась, и Галина Петровна, не получив отмашки останавливаться, начала её сначала. На середине второго исполнения у Артёма снова зазвонил телефон.

— Стоп, — сказал эксперт. — Теперь фон. Та же точка, только в тишине. Никто не двигается.

Галина Петровна убрала руки с клавиш и замерла на своём стуле. Тишина наступила такая, что я слышал, как сопит Маньков. За стеной тоже не раздавалось ни звука.

Через несколько минут телефон у Артёма зазвонил в третий раз. Он выслушал коллегу и произнёс:

— Всё. Закончили. Можно говорить.

— Кира, — Маньков обратился к ней раньше, чем Артём убрал телефон в карман. — А вот восемьдесят два — это как?

— Нормально, — ответила Кира. — Для фортепиано, если мерить рядом, обычная громкость. Оно и до ста выдать может.

Артём на это ничего не сказал. Он не имел права озвучивать цифры замера, но не обязан был следить за тем, чтобы это не делали мы. Эксперт молча снимал прибор со штатива и в нашу сторону даже не смотрел.

— Вот и я так думаю, — сказал Маньков и поднялся из кресла. — Пошли, Таранов. Хочу посмотреть эксперту в глаза.

Мы вышли на площадку. Кира с Галиной Петровной остались в дверях квартиры, а Борисыч встал прямо напротив соседской двери и сложил руки на груди. Ждать ему пришлось недолго. Щёлкнул замок, и на площадку вышел Лосев с прибором в руке. А следом из-за его спины выскочил Кравцов.

— Шестьдесят четыре! — радостно заорал он на всю площадку. — Шестьдесят четыре! Вы больше не будете играть! Вы больше не будете мешать мне нормально жить!