Кабальеро - Виктор Коллингвуд

Он перетащил сундук к стене, перевесил занавеску и согнал с лавки кошку, объявив, что та «дитё задавит». Потом поругался с бабкой Устиньей и был ею послан, а островитянки его попросту не поняли.

А потом полез на чердак и приволок медвежью шкуру.

Ту самую, с Уналашки, снятую с медведя, которого мы убили китовым усом, а добили штуцером за лопатку и мушкетоном в упор. Я тогда велел выделать шкуру и убрать «под будущую детскую», хотя до всякой детской было ещё далеко.

Архипыч расстелил её посреди половины Теи, разгладил ладонями и остался очень доволен.

— Вот. И мягко, и от полу не тянет, и зверь при них будет.

— Какой ещё зверь?

— Такой, батюшка. Дитё на медведе лежит — стало быть, медведь его и караулит. Это всякий знает.

Я снова не стал спорить: Архипычу это было важно, а мне годилось всё, на чём дочери будет мягко.

Колыбели поручили Ефимке. Сухого дерева в поселении оставалось так мало, что Кусков держался за каждую доску руками и ногами. Почесав в затылке, Ефимка предложил берестяные колыбели — лёгкие короба на еловых рамках, какие делают на Севере, с дужками для подвешивания. Береста была своя, летней заготовки.

Работали они вдвоём три дня, в свободное время, и на третий день поругались.

— Одинаковые надо! — доказывал Ефимка. — Они ж двойня почитай, чего им разное-то?

— Дура ты, — отвечал Архипыч. — Как же одинаковые, когда одна девка, а другой парень? Ты их потом сам перепутаешь, а мне отвечай.

— Так они и сами разные!

— А колыбели откуда знают?

В конце концов, Ефимка вырезал на девичьей колыбели птицу с длинным хвостом, а на мальчишеской — кривоватого и до крайности сердитого медведя, зато с когтями на всех четырёх лапах.

Медведя Архипыч одобрил особо и сказал, что получилось похоже.

Потом Архипыч полдня перевешивал люльки с места на место, отыскивая угол, где не дует, не светит и не долетает шум с улицы. В конце концов, подвесил обе к матице посреди дома, чтобы доставать их из любого угла.

О рождении узнали, разумеется, в тот же день, потому что на Ситке ничего скрыть нельзя. Баранов пришёл первым и сразу спросил про матерей: как себя чувствуют, встают ли, едят ли, есть ли кому присматривать за обеими. Выслушал, покивал и заметил, что теперь в колонии на два растущих рта больше, а потому надо завести новых коров, с молоком на Ситке было плохо.

— Александр Андреевич, вы даже детей прокормом меряете.

— А чем их ещё мерить, батюшка? — искренне удивился он.

Сукин явился в тот же вечер, при полном параде, с вымытыми руками. Остановившись в дверях, он долго не решался войти, а потом сгрёб мою руку и сжал так, что хрустнуло.

— Поздравляю, Фёдор Иванович. Оно… это самое. Хорошее дело.

— Спасибо, Иван Андреевич.

— Двое сразу, — сказал он, помолчав. — У меня-то ни одного.

И ушёл, потому что говорить дальше не мог. Кусков принёс расчёт по сорока пудам и попытался его дочитать. Я отобрал бумагу и обещал посмотреть завтра.

К вечеру во дворе собралось человек тридцать, а к ночи вдвое больше. Праздника было уже не избежать; оставалось решить, где и за чей счёт гулять.

На берегу у складов кто-то уже прикидывал вслух, сколько выстрелов полагается дать по такому случаю: одни говорили, что за сына девять, другие требовали салют в двадцать один, как за корабль под флагом.

— Никакой пальбы! — возмутился я. — Дом в двухстах шагах, в доме двое суточных младенцев и две родильницы. Кто выстрелит, тот у меня месяц будет чистить стволы, все, какие есть в колонии, включая деревянную.

Но народ желал праздника, пришлось выделить ром. К осени его запас иссякал так быстро, что я считал бочонки поимённо; один уже пришлось отдать Кетлю на два года вперёд. Выкатил два, смотрел, как их вскрывают, и утешался тем, что пушечный салют тоже требует пороха, которого на всю колонию оставалось одиннадцать бочонков.

Гуляли до утра, но у складов, а не под окнами, и это условие соблюдали свято: возле дома ходили на цыпочках даже те, кто к полуночи ходить уже толком не мог.

Англичане пили за мальчика и за девочку отдельно, каждый раз вставая. Кроу произнёс речь, из которой я понял слов десять. Ближе к полуночи меня спросили, как я намерен всё это объяснять в Петербурге, и я, будучи уже в известном состоянии, ответил честно.

— А чего тут объяснять? Недавно у меня родилась двойня, и обе матери чувствуют себя хорошо!

Тишина после этого стояла секунды три.

Потом Сукин поперхнулся, кто-то из промышленных сполз с бочки, а Кроу потребовал перевести и, когда ему перевели, начал икать. Архипыч единственный ничего не понял и весь вечер потом переспрашивал, что же тут смешного, если так оно и есть.

На другой день, к обеду, отдельно от прочих пришёл Резанов — при камергерском ключе.

Он посмотрел на обе люльки, на медвежью шкуру, на бабку Устинью и объявил торжественно:

— Рождение сразу двух младенцев в Русской Америке, граф, само по себе есть доброе предзнаменование. Я почитаю за честь быть восприемником.

— Обоим?

— Обоим, — сказал он твёрдо. — А восприемницей просите Анну Григорьевну, супругу Александра Андреевича. Ей будет приятно, а вам полезно.

Лисянский поздравил меня на третий день, сухо и коротко, а затем, глядя в сторону, прибавил:

— Позвольте узнать, Фёдор Иванович, мы теперь и крестин ждать будем? У меня трюмы приняты, вода взята, люди по местам.

— Пару дней, Юрий Фёдорович, больше не задержу.

— Пару дней, — повторил он. — Я запишу.

И записал, я не сомневаюсь. В те дни я подолгу говорил с жёнами по отдельности, и каждой требовались свои слова.

Тея боялась.

— Она маленький, — сказала она мне на третий день, не отрывая глаз от Хины. — Танаоа большой. Она маленький совсем. Почему?

— Потому что поспешила родиться. Лангсдорф говорит, всё у неё на месте и сил достаточно.

— Она будет расти?

— Будет. Ты на её пальцы посмотри — ногти уже есть. Всё при ней.

Тея подумала и осторожно спросила:

— Имя тебе