Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный
Ситца не было.
Там, где вчера лежал клетчатый ситец со старым пятном, светился жёлтый прямоугольник. Я наклонился и заглянул вниз, как в открытый подпол у бабушки в Шале, куда меня в детстве посылали за картошкой. Только пахло оттуда не землёй, а нафталином.
Внизу, метрах в двух, был пол из крашеных досок, коричневый, как в школьном коридоре. Прямо под краем стоял табурет. С потолка свисал оранжевый абажур с бахромой, в нём горела лампа, а стены были в мелкий зелёный цветочек. А на деревянной полке лежал «Зенит» в коричневом футляре. Вчера я положил его на ситец, в самую середину, а теперь он лежал на полке, и ремешок был аккуратно свёрнут.
— Так. — Я выпрямился и оглядел чемодан.
Я сделал то, что делает любой приличный человек, когда дно ведёт себя неприлично: стал искать подвох. Двойное дно? Я взялся за край и приподнял чемодан. Лёгкий, фибровый, какой и был. Под ним наш линолеум с прожжённым пятном, а под линолеумом, это я знаю точно, бетон и подвал ЖЭКа, где никаких абажуров нет. Зеркала́? Я сунул руку в жёлтый прямоугольник, и она ушла по локоть в тёплый воздух, ни во что не упёршись. Вчера пальцы упирались в ситец.
Тогда я достал рулетку. За эту неделю она наработала больше, чем за пять лет. Сначала мерила витрину, теперь вот чемодан.
Снаружи чемодан был шестьдесят на сорок сантиметров, в высоту двадцать. Это я измерил из принципа, хотя видел и так. Потом опустил ленту в жёлтый прямоугольник. Лента пошла вниз, миновала то место, где у нормального чемодана кончается дно, прошла ещё почти два метра и стукнула о доски. Два метра десять сантиметров вниз — в чемодане высотой двадцать сантиметров.
Я сидел на корточках с рулеткой в руке и смотрел на неё так, будто это она врёт. Рулетка не врала. Витрина глубиной в полметра вела в коридор на двадцать шагов, это я проверил в первую ночь. Если витрине можно, чем чемодан хуже?
И тут вместо оторопи пришёл азарт, тот же, что в первую ночь у стекла. Я смотал рулетку и засмеялся.
Теперь я прочитал плашку как следует. Строки были те же, что у «Трёх полос», только читались теперь без прищура. Чемодан проснулся.
Выходит, разбудил его я сам: доверил чемодану отцовскую камеру, чтобы сберечь, и чемодан её и сберёг — по-своему, на полке.
Я взялся за изоленту на ручке. Над моей рукой повисло «40». Мне он даёт только вторую цену, как в своё время «Смена».
Пора было забирать свою камеру. Я сел на край, свесил ноги в тёплый воздух и тут вспомнил вторую строку плашки. «Не прятать в ней людей». Человек, который лезет в чемодан, со стороны выглядит ровно как тот, кого в нём прячут. А нарушишь зарок, и вещь станет простой, это я знал и по рожку, и по «Смене». Простой фибровый чемодан глубиной двадцать сантиметров. В двадцать сантиметров я не помещусь, а табурет стоит на два метра ниже.
Сердце застучало, как в первую ночь у створки витрины. Ноги я всё-таки не вынул. Прятаться я ни от кого не собирался: я лез за своей камерой, крышку оставлял открытой настежь и весь был на виду. Прятать — значит скрывать, а я ничего не скрывал. Камера была отцовская, и лезть за ней мне.
Я развернулся и, держась за выступ, опустил ноги ниже. Носок упёрся в табурет. Проверив опору, я перенёс на неё вес и разжал пальцы.
* * *
Сверху, в прямоугольнике открытого чемодана, виднелся наш потолок с рыжим пятном от протечки. А вокруг меня была комната.
Два на два. Я промерил рулеткой все четыре стены. Каждая ровно по два метра, как по ГОСТу. Обои в цветочек, те самые, какие в семидесятые клеили по всему Союзу. Одна полка, некрашеная, на двух железных кронштейнах. Табурет, выкрашенный в голубое, с прорезью посреди сиденья, чтобы носить одной рукой: у мамы до сих пор такой на балконе. Лампа горела, хотя провода к ней не было. Денис захотел бы поговорить с этим электриком.
Окна нет, двери нет. Тепло. И тихо так, что я услышал свои часы на руке. Даже гула «Бирюсы» из подсобки сюда не долетало.
Четыре квадратных метра. У нас на Уралмаше за студию в двадцать метров просят как за шагающий экскаватор, а тут кладовка, которую носишь в одной руке, — за три тысячи рублей. Риелторы бы удавились.
Мелькнула мысль, что неделю назад, когда я задолжал хозяйке, тут можно было бы и отсидеться… И сразу поправился: нельзя. Прятаться здесь от хозяйки — это и есть прятать в комнате людей, пусть даже себя. Если нарушу, комната, наверное, пропадёт, и что тогда станет с тем, кто внутри, проверять не хотелось.
Рядом с «Зенитом» на полке лежал сложенный вчетверо листок — сверху я его не заметил, — жёлтый, как старая газета, мягкий на сгибах. Я развернул его под абажуром.
Квитанция. Типографский бланк с серой сеткой, я таких видел сотни. У нас в комиссионке их до сих пор находят в карманах старых пальто. Сверху: «Дом быта, ул. Кировградская». Ниже фиолетовыми чернилами, круглым почерком приёмщицы: «Чемодан. Замок — ремонт». Дата — «12.03.1979». Работа — рубль двадцать. Строку «Заказчик» когда-то залило водой, и от фамилии осталась одна заглавная буква, не то «К», не то «Н». А поперёк всего бланка, косо, с размаху, стоял лиловый штамп: «НЕВОСТРЕБОВАНО».
Замок, между прочим, починили на совесть. Я открываю его второй день, и он щёлкает, как новый. С семьдесят девятого, а держит. Только забирать чемодан никто не пришёл.
Дальше я сам восстанавливал провенанс, историю вещи по рукам, как когда-то для каталога: документы — в одну колонку, рассказы — в другую. Документ был один, эта квитанция. Всё остальное — рассказы. Чемодан сдали в Дом быта в семьдесят девятом и не забрали. С семидесятых за нашей стойкой на Ильича сидела Ларисина мама — Лариса как-то обмолвилась. Как невостребованный чемодан перешёл с Кировградской на Ильича, квитанция не говорила. Но при мне он лежал у нас на верхней полке с восьмёркой на бирке, а сколько до меня, неизвестно. Лариса за него просила восемьсот. За жилплощадь!
А