Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

Соседкам Гладких и правда всё оценит бесплатно, только часы будут у него во внутреннем кармане, и Зоя с Валей поверят ему на слово. Я сам этой ночью поверил ему раньше, чем сверился с плашкой. Лгать ему даже не придётся. Достаточно сказать, сколько за вещь даст «Ладья», и промолчать, сколько она стоит на самом деле. Мама к нему на экспертизу уже не пойдёт — а соседки пойдут.

* * *

В одиннадцать вечера в магазине горел свет. Лариса сидела за стойкой в пальто, с калькулятором, и было ясно, что сидит давно. Чай в её кружке покрылся плёнкой.

— Ты чего не дома? — спросил я.

— Тебя жду. — Она нажала кнопку, посмотрела на цифру и сбросила. — В семь Кирилл приходил.

Я поставил пакет с пирожками на стойку. Лариса покосилась на него и не взяла. Обычно она первой лезет в пакет и не спрашивает, кому он.

— Триста, — объявила Лариса. — Триста тысяч за самовар. Не сто пятьдесят. Триста. Конверт на стойку положил и пальцы с него не снимал — как и в прошлый раз. Срок, говорит, прежний, до конца недели. В воскресенье придёт за ответом.

Под калькулятором лежал её чек со столбиком. «−150» было зачёркнуто, рядом стояло «−300», а внизу — «100», обведённое два раза.

За моей спиной, в углу витрины, стоял самовар. Я не оборачивался, ведь и так помнил, что написано на его плашке, повёрнутой к стойке: «Зарок: не продавать».

— Мне к концу месяца отдавать четыреста тысяч, — напомнила Лариса. — Ты знаешь. Триста тысяч — это почти всё. Остальное наскребу: что-то с комиссии, что-то Кочетов из гаражей навозит. — Она сняла очки, и они повисли на цепочке. — Может, продать? Это ж просто самовар, Макс. Мама бы сказала: продавай, раз людям на пользу. Она всё раздавала. Всё, до последней ложки. И осталась с пенсией и с этим самоваром.

— Лар, этот самовар… — начал я.

— Только не начинай про фокусы, — устало сказала Лариса. — Я тебя прошу.

Раз просит, про дверь промолчу. А продаст она самовар — дверь закроется. Другой своей двери у меня нет, а гостем через чужую ни на табло, ни к Молотку не пускают. Да и свои торги, когда возьму Молоток, я собирался ставить здесь, на Ильича. Днём папина ваза перелилась через край от одной маминой фразы про найденную мной подпись. Сколько мне недодали, я теперь знал: больше, чем вмещает отцовская ваза, и доплачивать Гладких ещё и этой дверью я не стану. А Ларису, которая пять лет назад взяла меня сюда, когда я пришёл из ГАДа ни с чем, один на один с калькулятором я не оставлю.

— До воскресенья подожди, — ответил я. — Деньги найду.

Лариса подняла на меня глаза.

— Ты? — спросила она. — Где?

Не зло спросила. Так спрашивают у ребёнка, который обещает купить маме шубу, когда вырастет.

Я расстегнул куртку, достал из внутреннего кармана конверт — обычный, почтовый, не московский — и выложил на стойку, рядом с её калькулятором. Без малого тридцать четыре тысячи. Всё, что у меня было: две тысячи восемьсот, что копил на комнату, пашнинские пять тысяч и доля за «Смену» — минус долг хозяйке, пломба, чемодан, рожок и хризантемы.

— Тридцать четыре тысячи, — назвал я сумму. — Это то, что есть сейчас. Тридцать тысяч комиссии за «Смену» тебе тоже я принёс. Будет ещё: ты сама считала — ещё тринадцать таких ночей, и долг закрыт.

Лариса смотрела на конверт.

Обычно она молчит секунду, от силы две. Сейчас она молчала долго. Холодильник «Бирюса» в подсобке успел загудеть, задребезжать и стихнуть. Лариса не тронула ни конверт, ни калькулятор. Смотрела на мои деньги, потом на самовар в углу витрины, потом снова на деньги. Лицо у неё было такое, какого я ещё не видел: не начальницы, а человека, который получил то, чего он не просил, и не знал, куда это деть.

— Убери, — сказала она наконец, тихо. — Мне нужно четыреста тысяч, Беляев, а не тридцать четыре. А тебе ещё жить на что-то.

Я не убрал.

— Не продавай пока, — упёрся я. — Есть время всё исправить.

Лариса надела очки, взяла сумку и встала. У самой двери обернулась.

— Хорошо, подожду, — сказала она и впервые за весь разговор слабо улыбнулась. — Может, и правда ещё решится всё.

Колокольчик звякнул, дверь закрылась.

* * *

Я убрал конверт обратно во внутренний карман и достал из рюкзака «Зенит». Сегодня ночью я собирался через витрину на Аукцион. Таскать туда отцовскую камеру я не хотел: кто разглядывает лоты в видоискатель, сам показывает «Ладье», на что смотреть. А оставить её в магазине на полке без присмотра — значит утром найти на ней Ларисину бирку. А в моё барахло, как она сама его назвала, Лариса не полезет.

Чемодан стоял на полу у витрины, под самоваром, мой, с изолентой. Плашка над ним была всё такая же бледная, спящая: «внутри — комната». Я откинул крышку и положил «Зенит» на клетчатый ситец, в самую середину.

Я закрыл крышку, и замок щёлкнул тихо, как дверца маминой «Хельги».

А на соседних подъездах такие же листы с Гладких, наверное, ещё висели — для всех, кто верит телевизору.

Пусть висят. Девятого «Ладья» сама соберёт для меня в одном месте все спящие вещи с маминой улицы. Мне останется прийти и увидеть то, чего не увидит Гладких.

* * *

Друзья, это была двойная глава. Вам зашло? Тогда тоже побудьте оценщиками, как и Макс, — поддержите её лайком и комментарием. А в следующей главе нас ждёт долгожданное чудо!

Под утро шестого ноября я был уже в магазине, небритый и сонный.

Шестая ночь прошла пусто. Торгов не было, лоты лежали на столах, Кирилл что-то считал в телефоне, а я считал своё: восемьдесят восемь очков, и ни одного за ночь. Мимо табло я прошёл раз пять.

Вчера вечером я спрятал в чемодан отцовский «Зенит», чтобы Лариса не нацепила на него бирку. Теперь камеру пора было забрать, ведь смотреть я буду через неё. Чемодан стоял на полу