Ловелас. Том 9 - Илья Взоров

Я достал платок и подал ей.

— У тебя помада размазалась.

Она взяла, не поблагодарив, и начала вытирать — вслепую, по памяти, не глядя в зеркало, и размазала ещё сильнее.

— Камилла.

— М…

— Залетишь от этого чернявого — я тебя, как Кристи, вытаскивать не буду. Я только один раз в год добрый.

Она отвела взгляд в окно и тяжело вздохнула.

Хэнк — точно железный. Просто сделан из нержавеющей стали.

Разбудил он меня самым банальным школьным способом: покидал в окно камешки. Я всплыл из сна, в котором горело что-то большое, долго не мог понять, где я и почему у меня болит лицо, и только на третьем камешке дошло, что это не сон, это Олсен.

Я встал, дополз до окна и выглянул.

Хэнк стоял внизу на газоне, в майке, с полотенцем на шее, и было — я прикинул по свету — часов семь. Над холмами ещё висела та мутная серость, которую в Лос-Анджелесе зовут утром.

Олсен помахал мне рукой.

Я показал ему на свою скулу. Потом, для полноты картины, скорчил рожу.

Он помахал ещё раз.

— Нога болит! — крикнул я и распахнул створку, чтобы было слышнее. — Вообще не идёт!

И это была правда. Нога болела. Бедро чувствовало себя так, будто по нему вчера кто-то ударил не ботинком, а шпалой.

— Всё равно надо, — ответил Олсен снизу — Соберись!

И всё. Больше ничего не сказал, стоял и ждал.

А что я ему возражу? Вчера его каратэ спасло нам жизнь. Мне и Мэрилин. Не мои восемь миллионов, не адвокат Аарон, не связи в Вашингтоне, а четыре месяца, которые этот бывший сержант вколачивал в меня стойку и блок во дворе, пока я тихо ненавидел его и каждое утро.

Я спустился вниз, стеная и переживая. Мимо спящего дома, мимо пустой кухни, мимо бассейна, в котором плавали листья.

Побежали мы трусцой, по привычной дороге вокруг участка, и первые сто ярдов я ругался по-русски. Про себя. Русский мат — он животворящий! Потом, к большому удивлению, нога разошлась. Боль отпустила, осталась только тугая тяжесть в бедре. На третьем круге я уже дышал нормально.

Говорить на бегу Олсен умеет. Я — нет. Поэтому разговор получился такой: он спрашивал ровно, я отвечал в три приёма, между вдохами.

— Расскажешь про вчерашнее? — сказал он на втором круге. — Их же трое было?

— Да. Услышал. Потом увидел.

— Сколько было от них до тебя, когда ты их увидел?

— Ярдов двадцать.

— И что ты сделал?

Я подумал.

— Сказал ей одеваться.

— Вот, — сказал Олсен. — Первая ошибка. Двадцать ярдов — это восемь секунд. За восемь секунд вы оба могли встать и уйти к бару, и тогда не было бы никакой драки. Платье можно застегнуть на ходу. Можно вообще не застёгивать, там все пьяные были.

— Там были фотографы.

— А у них бутылка. Это же розочка. Наверняка и ножи могли быть. Сейчас бы вас уже обмывали в морге.

Два вдоха. Так — то он прав…

— Дальше.

— Крайний замахнулся бутылкой. Я поставил блок предплечьем.

Олсен сбился с шага и посмотрел на меня.

— Кит. Я тебе несколько месяцев говорю! От палки и от бутылки не блокируют, от них уходят. Ты принял удар с размаха на локтевую кость. Тебе повезло, что она у тебя в двадцать два года молодая и крепкая. В тридцать два она бы треснула, и дальше ты стоял бы с одной рукой против трёх. Такие удары надо пропускать мимо себя…

— Я понял.

— Не понял. Ты скажешь «понял», а в следующий раз сделаешь то же самое, потому что это первое, что делает тело. — Он махнул рукой. — Будем ставить заново.

Мы повернули у кипарисов.

— Что потом?

— Потом в солнышко ему. Потом с разворота пяткой в крупного.

— Попал?

— В грудь.

— Хотел в голову?

— Хотел в голову.

— Значит, не попал, — сказал Олсен. — Вертушки с разворота, да ещё против троих, не бьют!! Ты на развороте на полсекунды не видишь ничего, и в эти полсекунды тебя схватят или повалят. И ты уже не встанешь. Тебе повезло, что они были пьяные и стояли кучей.

— Он отлетел на три шага.

— Ладно, дальше что было?

Я перешел на шаг, рассказал концовку боя.

— Нельзя во время схватки отвлекаться! Даже на такую, как Монро! Ну и что, что упала? Ты всё равно ничего не сделаешь! Ты на этой троице должен быть сосредоточен. И насчет удара ребром по шее…

Олсен остановился.

Просто встал посреди дороги, и я встал тоже, упёршись руками в колени и радуясь поводу.

— От этого удара люди умирают. Не часто. Но умирают, и умирают не сразу, а через час в машине у друзей. Ты ему мог сломать шею!

У меня внутри что-то опустилось.

— Я не вкладывался туда полностью.

— Ты не знаешь, сколько ты туда вложил. Никто не знает в такой момент. — Он вытер лицо полотенцем. — Я тебе не мораль читаю. Я тебе объясняю, что будет, если он не доехал. Два свидетеля с их стороны, федеральное дело в суде. Никакой адвокат тебя из этого не вынет. И вот здесь уже без разницы, кто первый замахнулся.

— А если он доехал?

— Тогда у тебя просто трое новых врагов.

— И вот последнее, — сказал Олсен. — Самое простое. Против тебя идёт федеральное дело, у тебя в редакции вчера был обыск, и в этом городе есть люди, которые хотели бы, чтобы с тобой что-нибудь случилось не по их заказу, а вот так, случайно, от пьяных на пляже. А ты ушёл в темноту, один, без Гвидо, без меня……

Я мог бы ему объяснить, что там была Мэрилин Монро. А он бы ответил: «Кто мешал уединиться у тебя или у неё дома?»'

— Больше не буду, — сказал я.

— Будешь. — Олсен надел полотенце на шею. — Но я за тобой пригляжу!

* * *

— Нужно вызвать массажиста, — резюмировал Хэнк, когда мы переодевались в спортивное в спортгородке.

Он сказал это, глядя на мою ногу. Я тоже посмотрел.

На внешней