Семнадцать - Андрей Готлибович Шопперт

Событие двадцать восьмое

Егорий не то, чтобы трус последний, но не боец. Книжный червь? Книг нет. Ботаник? В общем, монась.

— Да прекрати ты дрожать и оглядываться. Ничего страшного не будет. Сначала я суну руку в зелёное пламя, а потом ты. Ты мне в физию… а чело. В чело, на ланиты, воды вот из фляжки плеснёшь, и я потом на тебя остатки вылью и по щам надаю. Ну или не надаю. Не боись, всё будет чики-пуки. Как там… Во! Храбрец умирает один раз, а трус… не помню… каждый день. Ву компрёне ву? «Vous comprenez-vous?» Это французское выражение, которое буквально переводится как «Вы понимаете?».

Ясно, что не вдвоём поехали к рощице рябиновой на берегу речки Сара, которая подо льдом несла свои воды в озеро Неро. Поехали в сопровождении пятерых партизан и пятерых местных дружинников.

— Тут островок, княже, — сотник Александр, тот самый, у которого кончик носа отрублен, рукой махнул в сторону рощицы рябиновой. Всё же непривычно ратник смотрится, нос-то отчекрыжен не сильно, но всё одно заметно. Почти такой пятачок получается розовый из-за шрама. — Весной-то, лёд, а зараз на льду стоим, растает и сначала по весне вода будет стоять, а там островок с рябинами, а после, как паводок сойдёт, болотина будет, трясина и только в самые сухие лета, всё же увязая в тине, можно до него добраться и то ближе к осени.

— Понятно, — Коська лоб наморщил. Выходило хреновастенько. Уже скоро весна и добраться до обоих источников можно будет только на лодке… весной на лодке. А летом? По трясине? Гать строить? — А где трясина… ну, граница, далеко от твёрдой земли до островка?

— Далече, княже, иной раз и с версту.

— Хрена се? Это ведь сапропель?

— Чего, Касьян Иванович? Какая сапель? Чего сапель? — наморщил лоб и сотник. При этом нос приподнялся и совсем на пятачок стал похож.

— Ты, Александр, вечером подойди я попытаюсь тебе нос… восстановить. Зубы заодно подлечу и нос попробую, вдруг… вырастет снова. Ну, не пробовал ещё, а вот шрамы большие бывает рассасываются. У князя Владимира Андреевича Серпуховского на предплечье большущий шрам был, а теперь еле заметная полоска.

— Благодарствую, княже! А сампель чего такое?

— Сапропель. Это ил по-нашему, только плотный, а слово происходит из греческого языка, как раз как грязь или ил переводится. Если эту грязь черпать и на поля выливать или высыпать, если сухой будет, и потом перепахать, то урожай гораздо больше будет. А тут говоришь верста целая. Да мы догоним и перегоним Америку.

— Догоним мерина?

— Его. Ладно, вы тут постойте, зарядку сделайте, коней овсом покормите, а мы с Егорием скатаемся к рябинам. И не подсматривать, то наши лекарские тайны.

Огонь зелёный был на месте, его обычные люди не видят, а то бы давно тут капище какое организовали, або часовенку срубили.

— Всё не мохай, держи фляжку, — Коська подошёл к огромному зелёному костру и сунул в него руку.

Вода привела в себя. Ничего не изменилось, как была холодной, так и осталась. С отключением тоже всё как обычно. С Егорием плохо. И Демид и Сашка, привыкшие к его отключениям от системы не паниковали уже, а тонкой струйкой лили воду на рожу экспериментатора, и тот быстренько в себя приходил. А вот Егор второй раз всего с этим столкнувшийся и орать начал, и всю воду до последней капли вылил на Коську. Зима же ещё не кончилась. Холодно, так она ещё, зараза, самка дикобраза, и за шиворот налилась.

— Остановись! Хорош орать! Нормально всё. Так должно быть. Наоборот, я себя сейчас очень хорошо чувствую.

Еле удалось парнишку рыжего успокоить.

— Я думал…

— Егор, я тебе сказал, что будет, и что это не опасно. Какого чёрта ты разорался⁈ Видел же у Серпухова, что ничего страшного со мною не произошло. Там орал на всю кладбище, даже мёртвые пробудились посмотреть. Ай. шучу. Тут на весь Ростов орёшь. Но, это ладно. Это не беда, привыкнешь. Другое плохо. Ты всю воду вылил из фляжки, как теперь мне тебя поднимать… с того света. Шучу. Обморок обычный. Придётся точно тебя оплеухами в себя приводить.

— Княже! Что случилось? — понятно, на крики пацана все ратники прискакали, хоть Коська им и говорил этого не делать. Ну, где четырнадцатые век и где дисциплина? Стреляли. А тут… Кричали.

— Где тут воды можно набрать? — Коська перевернул фляжку показывая, что она пустая.

— Кхм. Нда. Вот. Тут… Не…

— Александр не пугай меня, я дебилизм не умею лечить. Чего «Кхм»? Почему «Кхм»?

— Вот… В версте на полдень есть селище. Там колодцев богато, кхм… называется селище Поречье.

— Угум. Вона чё⁈ Понятно твоё «Кхм». А хрен с ним, всё одно далеко. Снегом обойдусь. Давайте на старое место выдвигайтесь и стойте там пока не позову. Тут видите как опасно, кричат всякие.

Пришлось пинками в прямом смысле этого слова загонять Егорку в зелёный костёр. Никак не хотел совать туда рыжий руку. Коська воспользовавшись тем, что раза в три больше весит, подтащил паренька к самому огню зелёному, вытянул ему руку и подтолкнул в пламя коленкой под тощий зад. Егорка всё одно упёрся, но Физика — это наука, а не конь начхал. Сила, приложенная к заднице телом весом под восемьдесят кило, легко подвинула на полметра тельце в тридцать кило. Парень по самое плечо влетел в огонь призрачный и… козе понятно, выпал в осадок.

Коська за шиворот оттащил жертву эксперимента от зелёных всполохов и уложил коллегу на спину.

— Вставай, просыпайся рабочий народ! — Касьян легко шлёпнул лекаришку по щекам. И нету ответу. Ещё раз шлёпнул. И тот же результат. И в третий раз, уже посильнее хлестанул парнишку по моське изверг этот. Не очнулся рыжий.

Паниковать рано, Коська ухо к груди приложил и стук сердца уловил. Жив ещё хороняка.

Пришлось, как и хотел, воспользоваться снегом. Втирание снега помогло. Веки парнишки задёргались, и он свои карие хоть и мутные глаза, с огромными, расширенными по максимуму, зрачками, отворил.

— С добрым утром люби… м… просто с добрым утром. Жив? Как себя чувствуешь? — на всякий случай Коська ещё Егорку по щеке левой шлёпнул, — Подъем? А! Рота подъём! Во, другое дело.

Рыжий протёр глаза руками и сел.

—