Наказание для инквизитора - Яна Смолина

Подойдя к двери мастерской Пауля, толкнула её и огляделась.

В полупустом помещении из единственного окна лился свет и ложился прямо на гончарный круг. Словно софиты, лучи солнца окутывали камень, за которым прежде работал мастер. Было в этом что-то волшебное, притягательное. Мне будто указывали главное место этого дома, его сердце, центр.

Здесь рождалось настоящее волшебство. Не то, которое выбрасывает искры из рук, а то, какое появляется в результате долгих часов упорного труда.

Для меня работа на гончарном круге была чем-то неведомым. Этот, как и любой другой навык, требовал развития и тренировки под руководством спеца. Но он сейчас находился без сознания в больнице, и никто больше не мог взять на себя его работу.

Я опустилась за круг. Положив на камень руки, несколько раз глубоко вздохнула и выдохнула. Не было ни паники, касательно неопределённого будущего, ни страха перед неудачей. Я себя знаю и точно придумала бы, как выжить и заработать на кусок хлеба. В ту минуту мной двигало нечто другое. Оно поднялось изнутри, прошло пульсацией от шеи, спустилось на плечи и вошло в сцепку с руками.

Сняв жестяную крышку с тазика, что стоял здесь же на полу, я зачерпнула из него чуть влажную, сероватую субстанцию и уложила её в самый центр круга. В ту же секунду из моих пальцев в плотный сгусток перескочило несколько искр.

Нога уверенно опустилась на педаль, пробуждая к движению маховик. Сперва неспешно, осторожно я просто крутила колесо, легонько касаясь мокрой глины и то и дело смачивая руки в миске с водой, что стояла здесь же на подоконнике.

Сама не заметила, как начала мычать песню про море, которую до дрожи проникновенно исполнял в своё время Муслим Магомаев. Не знаю, почему именно она пришла в голову в тот момент, но определённо хит моей былой юности придал сил и уверенности. Или это не он, а нечто сверх человеческого понимания?

Как бы то ни было, но руки мои вдруг заработали. Не с первого раза, но глина подчинилась, и вот уже я придерживаю кончиками пальцев нечто, отдалённо напоминающее низкую вазу с широким горлом. Заготовка выскальзывает, норовя утратить симметрию, но пальцы держат её, всё чаще посылая искры, которые бесследно утопают в стенках будущего сосуда.

У меня расправились плечи и стало вдруг легче дышать. Обморока будто и не было вовсе, и теперь я испытывала одно желание — довести дело до конца, впервые в жизни создав хоть что-то своими руками.

Меня прежде никогда не тянуло к творчеству. Полагаю, это потому, что нянечкам и воспитателям не было дела до сирот. Это родители умиляются рисункам и поделкам детей, стимулируя их продолжать развиваться. Мы же в детском доме зачастую если и создавали что-то, то просто выполняли тем самым программу развития, а результат труда никого особо не волновал.

Пауль не успел показать мне, как опустошить сосуд от излишков глины. А потому дальше я действовала интуитивно, понемногу освобождая пузатую вазу.

Удивительно, но у меня получилось сделать её с первого раза, и выглядело моё творение довольно мило. Правда, когда я остановила круг и отняла руки, ваза продолжала искрить. Но вскоре это прошло. А ещё через секунду я услышала быстрые шаги за дверью в гостиной и узнала голос Роже.

— Госпожа была здесь! — говорил он. — Лежала прямо на полу!

— Но может быть, она пришла в себя и поднялась в спальню? — отвечал другой мужчина.

Выбравшись из-за круга и не прекращая вытирать полотенцем руки, я поспешила к ним и когда отворила дверь мастерской, встретила два обеспокоенных лица. Роже и доктор Плежу, увидев меня, замерли у лестницы и переглянулись.

— Как вы, Катрин? — спросил врач, направляясь ко мне.

— Со мной всё хорошо, — поспешила я успокоить мужчин. — Перенервничала, похоже, после разговора с крайне неприятной личностью. Скажите лучше, как Пауль?

— Очень слаб и пока не приходит в себя, мисс, — ответил Плежу с грустью. — Я бы хотел обнадёжить вас, но боюсь, теперь нам остаётся уповать только на милость небес. Со своей стороны я делаю всё возможное.

— Спасибо вам. И простите, что зря побеспокоили. Впредь не нужно отрывать от работы доктора, дорогой Роже. Обмороки для барышень типа меня дело житейское. Достаточно нюхательной соли и нашатыря.

Доктор усмехнулся.

— Но если и это не поможет, — продолжил он, — зовите меня обязательно.

На том и договорились. А когда мужчина ушёл, я показала Роже своё творение, погрузив парня в озадаченное раздумье.

— Я, конечно, не специалист, госпожа, — проговорил он, почёсывая затылок, — но то, что вы сделали, очень похоже на сахарницу. Когда дядя успел вас научить?

— Буквально вчера Пауль показал мне пару приёмов. Ну и новичкам, как водится, везёт, — я неловко передёрнула плечами.

— И всё же это странно. Невозможно вот так освоить мастерство за один день.

— А вдруг у меня врождённый талант? — пошутила, хлопнув его по плечу. — Или от страха само склеилось. Знаешь ведь, как бывает. Глаза боятся, руки делают.

Роже задумчиво вздёрнул бровь, услышав, видимо, впервые крылатую фразу из чужого мира.

Я окончательно сконфузилась. И, опасаясь сморозить ещё какую-нибудь глупость, уставилась в окно. Солнце уже почти полностью ушло за крышу дома по другую сторону улицы. Очередной день в новой для меня действительности решительно подходил к концу. А я всё больше понимала, что каким бы странным этот мир ни был, он всё больше проясняется для меня.

Как там Воланд говорил? Люди как люди, квартирный вопрос их сгубил. Касательно Матильды всё было именно так. И если для местных подобная грызня была в порядке вещей, картина моего дальнейшего пребывания здесь складывалась безрадостная.

Меньше всего хотелось думать о женихе, который вскоре должен был забрать меня отсюда. Особенно теперь, после того как мои руки познали глину. Мне хотелось продолжать. Хотелось творить, развивать умение, создавать из ничего вещи, которые можно было применять в быту. Вдобавок ко