Народный юрист II - Алексис Опсокополос

Крыть было нечем. Как ни крути, считал шеф правильно, и это бесило больше всего. Я помолчал, перебрал всё заново и зацепился за то, что отложил в голове ещё при клиентке.

— Знаешь, Борисыч, меня одно смущает, — признался я. — Почему она ждала пять с лишним месяцев? Почему не начала это всё сразу? Почему сейчас?

— Да потому что прижало, — ответил Маньков.

— Либо кто-то подсказал, что завещание можно оспорить.

— Это бред, — отрезал Маньков.

— Согласен, версия, что прижало, логичнее, — сказал я. — Но ведь зачем-то Голованов написал завещание. Значит, жене в чём-то не доверял.

— Мы не знаем и никогда не узнаем, зачем он его написал, — ответил Маньков. — Может, и правда на таблетках был и тупанул. Никто не знает. Но ты же сам видишь: жену его это пять с лишним месяцев вообще не напрягало.

— Вижу, Борисыч, вижу, — согласился я. — Но ты же понимаешь, шесть месяцев не последняя красная черта. Спорить можно и после выдачи свидетельств, просто намного сложнее. Но это в любом случае не отменяет того, что, будь она против с самого начала, давно бы всё начала. А начала она только сейчас.

— Мы никогда не узнаем, почему он написал завещание, — повторил Маньков. — И почему она первые пять месяцев не напрягалась.

— Второе-то как раз узнать можно. Если угрозы действительно не было, а потом она появилась, этому должны быть подтверждения. Не разобравшись во всём, вот прям как-то стрёмно за дело браться.

Шеф на это ничего не ответил, и в кабинете повисла тишина.

Я мучительно соображал: как поступить в этой ситуации? Помочь матери и лишить девчонку половины отцовской доли? Или по-рыцарски отказаться, а через полгода узнать, что фабрику забрали за долги и девочка лишилась уже всего? И мать заодно. Красивого решения тут не было вовсе.

Ситуация до боли напоминала дело с фондом. Там я продолжал копать под Полякову, постоянно думая, что после того, как я её прижму, приюты останутся даже без тех крох, что им от неё перепадали. И вот за что нам такие дела?

Молчали мы долго. Я за это время даже успел пожалеть, что не стал военным, как мечтал отец, или учителем, как хотела мама. Но потом шеф всё-таки не выдержал.

— А ты, Таранов, думал, что всё всегда должно быть замечательно и просто? — спросил он. — Что всегда есть железно правый и железно виноватый и всё понятно и легко? Что все дела должны быть очевидными и приносить их к нам должны добрые люди со светлыми лицами? И желательно, чтобы приезжали они к нам на розовых единорогах. Нет, Таранов. Жизнь — штука сложная и часто заставляет принимать непростые решения.

— Я смотрю, Борисыч, тебя это не сильно напрягает: принимать непростые решения, — заметил я. — Ты сходу взялся.

— Поживёшь с моё — поймёшь. Чистых дел почти не бывает. В основном приходится выбирать наименьшее зло. Вот поможем мы ей оспорить завещание. И думай теперь, что мы сделаем: заберём у девочки четверть фабрики или спасём ей четверть фабрики? Мать врёт — заберём. Мать говорит правду, и фабрику могут потерять, — сохраним девочке четверть. Выбирай, Таранов. Выбор невелик: одно из двух.

Мудрости в словах шефа хватало, спорить с ней было трудно. Только под этой мудростью очень удобно лежали обещанные нам деньги за сопровождение сделки по продаже фабрики, и Маньков о них, похоже, ни на секунду не забывал.

— А почему одно из двух? — спросил я.

— А где ты видишь третье? — парировал шеф.

— Ты же видел: на вопрос, что у неё с банком, она толком не ответила.

— Не хотела говорить.

— А если не может объяснить? Она сама сказала, что не разбирается. Банк держит её за горло, а как именно держит, она не знает. Может, там всё не так плохо.

— Нас наняли отменить завещание, — напомнил шеф.

— Это не значит, что мы не можем посмотреть шире, — ответил я. — Может, выход вообще не в суде. И ещё, Борисыч. Даже если мать права, дочь не простит ей этого суда. Отец подарил, мать отобрала. Дело даже не в имуществе, а в самом факте.

Маньков молчал, и я продолжил:

— Давай проверим всё, что у неё есть: банковские документы, поручительства. Посмотрим, насколько всё плохо. Может, с банком можно договориться. Может, фабрику можно продать гораздо дороже. Может, продавать вообще не надо.

— Тебя об этом не просили, — отрезал шеф.

— Она и не могла попросить. Если она не змеюка коварная, а действительно напуганная женщина, ей это просто в голову не пришло, никто не подсказал. Она напугана: мужа потеряла, с дочерью война, всё навалилось разом.

— Мы юристы, мы можем оспорить завещание и сопроводить сделку, — шеф загнул два пальца. — Всё. Остальное не наша работа. Мы делаем то, что нас просят, и то, что мы можем делать по закону.

— Закон — это хорошо, — сказал я. — Но хотелось бы ещё и по справедливости.

— Таранов, ты же юрист! — всплеснул руками Маньков. — Какая справедливость? Забудь про неё.

— Нет, Борисыч, так не пойдёт. Надо разобраться.

— Ладно, — Маньков махнул рукой. — Привезёт она завтра документы, разговаривай с ней о чём хочешь: про банк, про завод, про что угодно. Только не забывай: она нанимает нас не для того, чтобы ты разбирался с её фабрикой, а чтобы мы отменили завещание.

— Борисыч, я тебя понял, — ответил я. — Как ты выражаешься, услышал. Давай я завтра просто с ней поговорю.

— Ладно, ладно, поговоришь… Говоритель. Разбиратель крутых дел. С фондом вон уже разобрался. Я по бизнес-центру хожу и боюсь Германа встретить, в глаза ему посмотреть!

— Борисыч, я работаю, — сказал я. — Хватит истерить. Сегодня же еду к Кире, будем двигать. Ты же знаешь, при тебе же договорился. И вообще, неделя всего прошла, не перегибай.

Возразить шефу было нечего, он посопел, поправил галстук и грустно произнёс:

— Просто надо что-то делать.

— Надо, — согласился я. — Давай вот пряники съедим. Хорошее дело. Мы же так и не пообедали. И не знаю, как у тебя, а у меня от нашего спора голод разгорелся.

Маньков посмотрел на