Народный юрист II - Алексис Опсокополос

— Ничего страшного. Вы и не могли знать, — спокойно ответила Голованова. — Уже пять с лишним месяцев прошло. С этим, собственно, и связан мой визит.

— Тогда давайте пройдём ко мне в кабинет, — заторопился шеф. — Там всё спокойно обсудим.

Голованова подняла с пола свой пакет и пошла за ним по коридору. Кофе остался на столике нетронутым. Наталья посмотрела на чашку, но предлагать сварить новый не стала.

В кабинете Голованова села на кожаный диван у стены, Маньков устроился в своём исполинском кресле, а я, как обычно, сбоку от стола. Начала клиентка сама, без предисловий.

— У меня кондитерская фабрика, — произнесла она. — Точнее, у нас с дочерью. Муж её построил с нуля и развил до крупного предприятия. «Фабрика Голованова», может, вам попадались наши пряники.

Она достала из пакета две коробки, положила их на стол перед Маньковым и сказала:

— Это наша массовая марка, «Пряня», а это «Головановъ» — премиальная.

«Пряня» была весёлая, в завитушках и мультяшных буквах. Вторая коробка — тёмная, строгая, с золотым тиснением и твёрдым знаком на конце названия.

— И что же случилось с вашей фабрикой, Агния? — спросил Маньков, выкручивая своё парадное радушие на все сто. — Рассказывайте, мы вас очень внимательно слушаем.

— С фабрикой ничего не случилось, — ответила Голованова.

— Что же тогда вас к нам привело?

— Я хочу оспорить завещание мужа.

Вот тебе и пряники. Таких дел на моей недолгой практике ещё не было.

— А что с ним не так? — оживился Маньков.

— С ним всё не так, — ответила Голованова. — Понимаете, у мужа, кроме нас с дочерью, никого не было. Ни братьев, ни сестёр, родители давно умерли. Наследовать, кроме нас двоих, просто некому, и я была уверена, что никакого завещания нет и быть не может. А оно, оказывается, было. Я узнала о нём у нотариуса, когда пришла оформлять наследство, и, честно сказать, не поверила своим ушам. От мужа я такого никак не ожидала.

— А что в этом завещании? — поинтересовался Маньков. — Что вас так возмущает? Ваш муж оставил что-то постороннему человеку?

— Нет, никаких посторонних там нет. Но он всю свою долю фабрики завещал дочери. Целиком.

— И вы хотите… — осторожно начал шеф.

— Я хочу это завещание отменить, — сказала Голованова. — Чтобы доля мужа не отошла дочери целиком, а разделилась между нами так, как делилась бы без завещания, по закону. Половина ей, половина мне.

По закону так бы и вышло, тут она не ошибалась: наследники первой очереди — дети, супруг и родители. Но родителей нет, остаются жена и дочь, и доля мужа разошлась бы между ними поровну. И Голованов знал это не хуже меня, раз его такой расклад не устраивал. А он его явно не устраивал, если он написал завещание, отменяющее разделение долей по закону.

Последняя воля человека, который уже ничего не поправит и ничего не объяснит, была выражена предельно ясно: вся его половина фабрики — дочери. А вдова пришла эту волю отменять. Браться за такое мне не хотелось совершенно. Но выставлять клиента за дверь, не разобравшись в деле, юристу нельзя: сначала разберись, потом отказывайся. Для начала стоило выяснить, зачем ей всё это. Почему она решила забрать долю у родной дочери.

— Позвольте узнать, а зачем вы хотите его отменить? — спросил я. — Это же последняя воля вашего мужа. Наверное, он так хотел.

— Можем мы узнать причину? — вежливо добавил Маньков.

— Причина простая: мы тонем, — сказала Голованова. — Кредиты, долги, производство на грани остановки. Я в эти дела никогда не лезла, фабрикой занимался муж. Но сейчас пришлось заняться мне, и всё очень плохо.

— Но при чём тут завещание? — не понял Маньков.

— А при том, что фабрику надо продавать. Продавать пока не поздно, пока её не забрали за долги. А дочь против. Если бы не завещание, долю мужа поделили бы между нами, и у меня было бы большинство. И я продала бы фабрику без согласия Арины. Но после вступления в наследство у неё будет половина, и я ничего не смогу сделать.

Арифметика у неё была простая и железная. Фабрика семейная, всё пополам: половина её, половина мужа. Его половину завещание целиком отдало дочери, и теперь у матери с дочерью выходило поровну, а при таком раскладе любой серьёзный вопрос упирается в дочкино «нет». Рухнет завещание — отцовская доля поделится по закону, у матери станет три четверти, у дочери четверть, и решать всё будет одна мать: хоть продажу, хоть что угодно ещё. Девочка из совладелицы превращается в зрительницу.

— А почему дочь против? — спросил Маньков.

— Если бы я знала, — Голованова вздохнула и развела руками. — Арина после смерти отца закрылась наглухо. Молчит, на любой вопрос отвечает «нет», объяснять ничего не хочет. Я даже психолога нанимала — без толку.

— А сами с ней говорили? — не отставал шеф.

— Говорила, и не раз. Ей пятнадцать, она не ребёнок уже по большому счёту, она всё прекрасно понимает. Но слушать не желает.

— И вы решили пойти в суд против неё, — сказал я.

— У меня нет другого выхода. Не продадим — разоримся, и очень быстро. Что там с кредитами в точности, я не вникала, но платить нам нечем. Дочь вырастет и поймёт. Когда-нибудь обязательно поймёт. Фабрику уже не спасти, а нас от бедности ещё можно. Но у меня на всё про всё всего три недели. Если я не успею оспорить и отменить завещание, Арина вступит в права наследования, и всё станет намного сложнее. Да и ситуация с каждой неделей ухудшается.

— А почему ваш муж вообще так завещал? — поинтересовался я.

— Понятия не имею, — ответила Голованова. — Говорю же: я об этом завещании узнала только у нотариуса. И это обиднее всего, что скрыл. Я бы против ничего не сказала: родная дочь, пусть владеет. Что нам делить? Да я и сейчас не против была бы, если б не проблемы с фабрикой. Мы пять месяцев спокойно жили, я и не дёргалась. Но когда стало понятно, что по-другому не выплыть, пришлось принимать решение о продаже. А Арина заартачилась. И теперь у меня просто нет другого выхода.

— А кроме фабрики в завещании ещё что-нибудь есть? — уточнил Маньков. — Квартира, счета, машина?

— Ничего. Одна фабрика, и вся его доля — Арине. Вот это мне и