Народный юрист II - Алексис Опсокополос

— Да я не грызу. Просто обидно, что бабка наша в обморок грохнулась, а эта сволочь даже не раскаялась. Ни на грамм.

— Ну это ты загнул, — возразил Маньков. — Он же перед ней на колени встал. Всё оплатить обещал: стену, ремонт, денег дать обещал, сколько скажет. Я своих подзащитных такому раскаянию по полдня учу, чтоб и слеза в нужном месте, и голос дрожал. А этот сам, без всякой репетиции.

— А ты слышал, что он жене кричал, когда мы бабку по лестнице несли?

— Слышал, — нехотя признал Маньков. — «Только Верочке не говори».

— Во-о-от! — сказал я. — Человека, которого он доканал, на носилках несут, а он даже не спросил, что там да как, он только про Верочку свою кричал.

— Ну, дочь всё-таки. Переживает за неё, боится, что она расстроится.

— Не этого он боится, Борисыч. Он боится, что дочь узнает, что папа — мудак. Причём отменный.

— Моральный урод, — согласился Маньков.

— А ведь с виду и не скажешь. Такое приятное впечатление поначалу произвёл.

— Знаешь, Таранов. Настоящих злодеев я за всю свою практику видел штуки три, не больше. А вот таких, как этот Боря, обычных, в тапочках, с внуками и рассадой на балконе, вагон и маленькая тележка. Таких, которые ради лишних метров соседку со свету сживут, а потом придут к ней же пироги есть и в глаза смотреть. И самое противное, что у каждого из них в голове всё складно. Не для себя ж старался, для семьи. И вычислить таких заранее просто невозможно.

— Ну да, — согласился я, горько усмехнувшись. — Злодея хоть видно. Будь у Бори рожа злодея, мы бы сразу на него подумали.

— Вот-вот, — согласился Маньков. — А жену его видал?

— Видал.

— Нормальная баба. И, судя по её реакции, она действительно была не в курсе того, что муж творил. И сожалела она о его поступке намного сильнее, чем он сам. И теперь до конца жизни она будет жить с этим. И не уйдёт от него, разводиться не побежит. Столько лет вместе прожили, дети, внуки, квартира… Будут жить дальше. Она с пониманием, что муж у неё — конченая мразь, а он с пониманием того, что жена знает, что он мразь.

— Думаю, ей будет труднее, — сказал я. — Жалко её.

— Жалко, — согласился шеф. — Всех жалко.

— Ну не всех, — возразил я. — Бориса с Кравцовым мне нисколько не жалко.

— Будет жалко, когда они по полной за всё получат, — сказал Маньков. — А они получат, это я тебе обещаю.

— Не будет мне их жалко. Мне Галину Петровну жалко в первую очередь. Вот кому теперь действительно будет плохо, так это ей. У неё из-за этой мрази, может, вообще вера в людей теперь пропадёт.

— Не пропадёт, — сказал Маньков, помолчал немного и добавил: — Хорошая она. А хорошим людям всегда больнее всех достаётся. Плохие что? Плохие посидят на банкеточке, поскулят, пожалеют себя и дальше живут. А хорошие всё через сердце пропускают.

Спорить с этим я не стал. Я сунул руку в карман, нащупал ключи Галины Петровны и так и сидел, перебирая их пальцами. Мужик напротив давно ушёл, бабушка с пакетом тоже, а на их место сели другие. Я глянул на телефон: в коридоре мы просидели уже больше полутора часов.

Наконец дверь, за которой скрылась каталка, открылась, и в коридор вышел врач — мужчина лет пятидесяти, в синем медицинском костюме, с листком в руке. Он оглядел коридор и спросил:

— Кто со Свиридовой?

— Мы, — ответил я, и мы с Маньковым поднялись. — Что с ней?

— Да ничего страшного, — сказал врач. — Ничего такого, что должно вас сильно напугать. Инфаркта нет. Кардиограмму мы сняли, первые анализы хорошие. Давление у неё на нервах подскочило, и на этом фоне сердце сбилось с ритма. Приступ мерцательной аритмии. Отсюда и обморок. Ритм мы ей восстановили, сейчас прокапаем, будет спать.

— А долго ей у вас лежать? — поинтересовался я.

— Была бы помоложе, я бы её завтра отпустил, — ответил врач. — Но перед выходными рисковать не хочу. Тем более её к нам уже привозили, я в карточке видел. Пусть до понедельника под наблюдением полежит. А в понедельник с утра лично посмотрю и выпишу.

— А к ней можно? — спросил Маньков.

— Сегодня не надо, пусть отдыхает, — ответил врач. — Завтра приходите, в часы посещения.

Врач попрощался и ушёл обратно за двери, а мы с Маньковым так и остались стоять посреди коридора. И только тут я почувствовал, как у меня затекла спина: все эти полтора часа я, оказывается, просидел на пластиковом кресле в одной позе. Я потянулся и расправил плечи, Маньков кивком указал на дверь, и мы молча отправились на выход.

На улице всё так же жарило солнце. «Чайка» стояла у шлагбаума там же, где Маньков её бросил, одним колесом на бордюре, и охранник из будки смотрел на неё с явным неодобрением.

— Ну что, Таранов? — спросил шеф, отпирая машину. — Сразу на работу поедем или перекусим где-нибудь? Время-то обеденное.

Я глянул на часы в телефоне: без десяти два. Самый разгар рабочего дня и самое что ни на есть обеденное время. Стресс меня отпустил, и голод уже вполне ощущался.

— Перекусить было бы неплохо, — согласился я. — Но дай я сначала Кире позвоню. Я же тебе говорил, что хочу с ней встретиться и альбом фонда показать. Если она занята, то давай перекусим, да на работу. А если свободна, я лучше к ней рвану. Фонд никто не отменял.

— Никто, — сказал Маньков. — Звони давай. Только пошустрее, жрать хочется.