Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

Перед глазами у меня повисло:

Рожок — Гариповой.

+3 очка тебе.

Твой счёт: 88 очков.

Следующая ступень — на 100 очках.

Гарипова, значит. Фамилию мне назвала строка. Три очка — меньше, чем за любой совет на полу. Зато заработал не в зале, а на своей улице. До сотни — двенадцать очков. А сила рожка осталась у меня в руках оттиском, только работать ей пока было не через что. Дома такой штуки у меня никогда не было — я всю жизнь обуваюсь пальцем. Завтра куплю в хозяйственном рожок за сорок рублей.

Бабушка наблюдала за всем этим.

— Это что ж ты сделал? — спросила она. — Взял у меня за двести, продал за двести и стоишь довольный, будто за двести тысяч продал.

— Примерно так, — сказал я.

— Спекулянт, — одобрительно заметила бабушка. — Недоделанный. Мой внук на «Авито» хоть полтинник да накрутит. Носки возьмёшь? Шерсть, сама пряла.

— Внук полтинник накрутит, а почтальонша теперь все свои подъезды без мозолей обойдёт, — ответил я. — Моя наценка больше.

Носки я взял. Я бы у неё сейчас и машинку для закатки взял.

* * *

Дома хозяйка открыла дверь в халате с драконами. Приняла восемнадцать тысяч, пересчитала, а пару пятитысячных посмотрела на свет, будто я их сам нарисовал.

— За неделю до срока, — сказала она с подозрением. — Выиграл, что ли?

— Заработал, — хмыкнул я.

— А я уж племяннику, Толику, велела вещи собирать — на ваше место, — обиделась она.

— Передайте Толику привет из Екатеринбурга. — Я внимательно смотрел на неё. — Пусть сидит в Серове. Диван занят.

Хозяйка хмыкнула, сунула деньги в карман халата и прошаркала на кухню. Я лёг на свой диван — на свой! — и уснул до вечера без обезболивающего.

Ночь на четвёртое прошла обычно. В витрину я не ходил, торгов не было, «Бирюса» гудела. Под утро я стоял у витрины и смотрел сквозь потолок: в квартирах надо мной висело девять плашек спящих вещей. Одна висела прямо над кассой — плашка чьей-то швейной машинки.

* * *

Четвёртого был праздник. Денис позвонил в три часа дня, когда я только продрал глаза.

— Отказал я твоей «Ладье», — сообщил он вместо «привет».

Я сел на диване.

— Ты же сказал «подумаю», — удивился я.

— Подумал. — В трубке что-то грохнуло, Денис выругался: судя по грохоту — у себя в мастерской. — Созвонились, и этот Кирилл сам ко мне в мастерскую приехал. «Праздник, но мы работаем, у нас такая культура». Привёз договор. Восемь листов, мелко, как инструкция к посудомойке. Я читать не стал, достаю ручку — твою, тьфу, мою, «Паркер». И тут, Макс, он смотрит не на ручку, а поверх неё. В пустоту. Прямо как ты позавчера над фотиком в воздух пялился. И договор к себе — хоп.

— И что он сказал? — спросил я, подавшись вперёд.

— «Денис, у нас документы подписывают корпоративными ручками». — Денис мгновенно перешёл на робо-голос банковского автоответчика. — «Стандарт компании». И суёт мне синюю, с ладьёй на колпачке.

— А ты? — поторопил я, боясь пропустить развязку.

— А я чё, дурак? — Денис даже оскорбился. — Если человек не даёт подписать договор моей ручкой, значит, в договоре есть что-то, что он от меня скрывает. Я на Виталиках двенадцать лет учился. Говорю ему: у меня тоже стандарт — подписываю тем, чем Виталиков бью. Он мне: «Вернёмся к вопросу». Я ему: не вернёмся. И дверь ему придержал. Вежливо.

Я хохотал так, что пришлось держать телефон двумя руками.

— Он прочитал плашку, — пояснил я. — На плашке над «Паркером» написано, что он делает с договорами. Теперь «Ладья» знает, что у тебя в кармане ручка, под которой проступает утаённое.

Денис помолчал.

— Пусть знает, — сказал он наконец. — Мне от них прятать нечего — это им есть что.

— Ну ты подумай, — продолжил Денис, так и не дождавшись от меня ответа. В трубке опять что-то грохнуло. — Четыре очка, Макс! Я сам на плашке над ручкой читал. А она мне сегодня сберегла… я не знаю, что она мне сберегла. Всё сберегла! Тёща сказала: «Дурак». Жена сказала: «Правильно». Дома теперь ничья.

— Передай жене, что она выиграла, — сказал я. — По очкам.

Денис фыркнул и отключился. А я ещё минуту сидел на диване и улыбался. Сто пятьдесят тысяч в месяц — и Денис отказался из-за ручки. А ведь за двадцать тысяч, отданных мне за этот «Паркер», он меня три дня пилил. И даже совсем не жаль, что мы не узнали, что же было в тех восьми листах.

* * *

В ночь на пятое я перешагнул раму витрины без двадцати двенадцать. Пятая ночь — торги.

В зале «Издали» было почти ни к чему: здесь и так всё висело на виду, над каждым столом по плашке, как ценники в универмаге. Почти. Я глянул сквозь портфель Ветрова, а внутри висела плашка «Смены». Ветров носил её с собой и, похоже, уже работал ею. Хотел глянуть на стол «Ладьи», но Надежда Аркадьевна уже поднималась на кафедру.

Первые три лота ушли за копейки. Четвёртым вынесли ковш.

Ковш был берёзовый, с утиной головой — тот самый, из которого я в первую ночь мысленно поил Дениса перед встречей с очередным Виталиком. Над помостом, на весь зал, повисла его плашка: кто выпьет из него, тому до рассвета везёт в сделках; пить не чаще раза в месяц, иначе удача уйдёт; вторая цена — 90 очков.

А ниже, для меня одного, стояло: «Именной курс: 160 очков».

— Продаёт Мухин, — сказала Надежда Аркадьевна.

Борис Палыч поднялся на помост в хорошем костюме, и по нему никак нельзя было сказать, что в первую ночь он сидел в ванне с коленками у подбородка.

Перед торгами ковш дали подержать двоим. Первым его взял Гладких, и над его ладонью повисло «90». Потом — женщина лет пятидесяти в пуховике и резиновых сапогах, отмытых до блеска. Руки у неё были красные, рабочие. Она взяла ковш обеими ладонями, понюхала берёзу и сказала сама себе: «Хороший». Над её руками повисло «160».

— Сыр варю,