Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

— Двести тысяч, — сказала она, когда Надежда Аркадьевна открыла торги. — Сорокина. Больше у меня нет.

Ковш даёт удачу в сделке до рассвета. А оптовка в шесть утра, в ноябре — это ещё ночь. Мне и без чисел было ясно, кому этот ковш нужнее.

— Триста тысяч, — сказал Гладких.

Зал загудел. Я знал этот гул: так гудят, когда исход ясен и остаётся дождаться молотка. Мухин посмотрел на Гладких, на Сорокину и — через зал — на меня.

— Боря, — окликнул Мухина из-за своего стола Пашнин в пиджаке жениной работы. — Спроси парня. Он мне ленту в хорошие руки пристроил.

Мухин спрашивать не стал. Он покраснел, повёл глазами на оцинкованную ванну у своего стола и отвернулся от меня. Старому продавцу было не с руки при всём зале спрашивать приёмщика, который третью ночь стоит на полу и видел его в ванне.

— Спасибо, Виктор Семёнович, — произнёс он. — Я сорок лет продаю без подсказчиков. Отдаю Гладких за триста тысяч.

Пашнин махнул рукой и отвернулся.

— Продано, — сказала Надежда Аркадьевна и ударила молотком.

Над помостом повисло: «Передача состоялась. Провёл: Мухин. +90». Мухин отдал ковш помощнику и сошёл с помоста.

Сто тысяч сверху Мухин посчитал. Семидесяти лишних очков, которые дала бы ему продажа Сорокиной, он посчитать не мог. Сорокина постояла, сунув красные руки в карманы пуховика, потом повернулась и пошла вдоль стены к выходу. Резиновые сапоги скрипели по паркету.

Я смотрел ей вслед, и пальцы у меня сжались сами, как в первую ночь на перилах галереи. Сказать с пола я мог. Только Мухин при всём зале объявил, что продаёт без подсказчиков, и перебить его тогда значило бы осрамить старика второй раз за неделю, теперь уже моими руками. Его право и его семьдесят очков. А Сорокину я догнал у двери и взял у неё телефон: вещь под её оптовку я поищу сам. Подбирать вещь под человека — моя работа.

Гладких принял ковш у помощника и поднял его над столом «Ладьи» — неторопливо, как бокал на корпоративе.

— Удача, Надежда Аркадьевна, любит тех, кто готов за неё платить, — ухмыльнулся он.

— Удача ловит случай. — Надежда Аркадьевна ответила, не поднимая глаз от листа. Потом постучала пером по листу. — А что записано, того не перепишет.

Зал промолчал. Я не понял, зачем она это сказала. Гладких улыбнулся, как улыбаются учительнице, которая пошутила несмешно, и убрал ковш в портфель. Пить из ковша можно раз в месяц, а Аукцион стоит в городе тридцать ночей. Будь я на его месте, я берёг бы эту удачу до тридцатой, до Больших торгов. А Гладких на своём месте и был, и дураком его не назвал бы даже я.

Выходило, что в ночь, когда решится, чей Молоток, «Ладье» будет везти в сделках до рассвета, а я выйду против неё со своим глазом и без единого глотка. Сорокину обсчитывают раз в месяц. Меня собирались обсчитать один раз, зато на целый год.

А я стал внимательно искать плашки у Гладких под пиджаком.

Долго искать не пришлось.

Во внутреннем кармане пиджака, слева, у Гладких висела плашка. Не бледная, как у спящих, а яркая, как все в зале. Вещь уже проснулась. Только видеть её никто, кроме меня, не мог: плашка была под тканью.

Назвать вещь сам, как привык, я не мог: «Издали» показывает плашку, не вещь. А Гладких то и дело трогал лацкан, будто проверял, на месте ли то, что в кармане.

Предмет: карманные часы.

Свойства предмета

Что делает: пока часы при тебе, тебе верят на слово.

Зарок: при часах не лги вслух. Каждая ложь — минута отставания. Отстанут на час — встанут навсегда.

Отстают: 47 минут.

Вторая цена: 1 380 очков.

Именной курс: 1 840 очков.

Ого. Карманные часы. Неужели те самые — с подписью, которую я нашёл пять лет назад? На днях в новостях Гладких держал их на ладони. Если это они, я держал их в руках, снимал циферблат, светил лампой в процарапанную подпись.

Плашек я тогда ещё не видел. Часы потом ушли с молотка за девять миллионов рублей. Как они снова попали к нему?

Мне в голову пришла догадка. Его позвали на телевидение, и город счёл находку его заслугой. Я думал: потому что он заведующий, а я эксперт, потому что у него связи. А может, ему просто верили на слово. Раз он носит часы с собой, то и в студии они наверняка были при нём.

Вот почему в зале он говорит так гладко, что не за что ухватиться. Лгать при часах ему нельзя. Зарок накажет. «Двадцать два очка — красиво угадал»: он мог и вправду так думать. «Узнаю нашу школу» — он мог так считать: в ГАДе я работал под ним. «Поставщик подвёл»: какой-то поставщик всегда подводит. Прямой лжи в его словах нет.

А сорок семь минут часы уже отстают. Сколько из них налгал он, а сколько прежние хозяева, я не знаю. Одну такую ложь я, кажется, слышал сам, с галереи. В первую ночь он уверял, что клиент не даст за цилиндр больше девяноста тысяч. Клиента у него, я ещё тогда заподозрил, не было. Если так — вот и минута. А ещё одну он, думаю, сказал в студии, когда отвечал, кто нашёл подпись.

Сорок семь из шестидесяти. Ещё тринадцать раз солжёт — и часы встанут навсегда.

Моё подозрение остыло, но не ушло.

Гладких будто почувствовал мой взгляд. В перерыве он прошёл вдоль столов, кивая людям «Ладьи», и остановился в шаге от меня. Портфель с ковшом держал у бедра.

— Не расстраивайся, Максим, — сказал он. — Борис Павлович ещё вчера мне звонил, спрашивал, сколько «Ладья» даст за ковш. Он всё решил до торгов.

И я ему поверил.

Вот что было интересно. Я знал, кто он такой, ведь семь лет проработал под ним, — а слова всё равно легли мягко, без спора, и я поймал себя на том, что чуть ли не киваю. Я смотрел на плашку у него под лацканом. «Отстают: 47 минут». Число не сдвинулось. Значит, Мухин ему правда