Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

— Из твоей? — переспросил Денис.

— Из моей, — подтвердил я.

Денис посмотрел на Кирилла, на конверт в его руке, на Ветрова с белой пылью на манжете. Почесал бороду.

— Да бери своего графа, — согласился Кочетов. — От «Ладьи» Виталиком пахнет.

Ветров услышал и чуть поднял бровь. Промолчал.

— Кочетов продаёт Ветрову за сто восемьдесят тысяч, — подытожил я. — Проводит Беляев.

Ветров открыл портфель и отсчитал пачки на край стола, прямо на сукно рядом с Книгой. Я пересчитал. Денис вложил «Смену» в ладонь Ветрова, и над ладонью Ветрова повисло «55».

Над Книгой повисла строка, видимая всем в приёмной: «Передача состоялась. Провёл: Беляев. +55 очков».

Кирилл прочитал её. Он перевёл глаза с «22» на плашке на «+55» над Книгой — и обратно. Коротко и холодно кивнул мне, как кивает ревизор, когда недостача уже нашлась, а виноватого он ещё не назначил. Сунул конверт во внутренний карман и вышел. Парень со жвачкой чуть не проглотил её и ушёл за ним.

Двадцать два на плашке и пятьдесят пять над Книгой видели все в приёмной. Вчера в зале за моей спиной говорили «везёт ему», и это было мне на руку. Только «Ладья» в везение не верит. Она верит в то, что можно посчитать, а по моему слову уже не первый раз выходило больше, чем написано на плашке.

А у меня перед глазами:

«Смена» — Ветрову. +55 очков тебе. Твой счёт: 85 очков.

Ступень вторая. Выбери: Глаз — «Издали», Рука — «На час», Помост — «Вести чужой лот».

Восемьдесят пять. Вчера я радовался четырём очкам и пяти. А тут пятьдесят пять одной сделкой. Я стоял и улыбался, как дурак у лотерейного киоска.

Стоило задержать взгляд на слове, как под ним мелким шрифтом проступало описание. «На час» — взять силу чужой вещи на час, если тот, у кого она в руках, даст. «Вести чужой лот» — с кафедры, на торгах, за того, кто плашек не видит. «Издали» — видеть плашки сквозь стены, карманы и ящики, в пределах дома или двора и даже над вещами, которые ещё спят — ни разу не показали чуда.

Думал я недолго. Сегодня «Ладья» пришла с конвертом, как только вещь легла на сукно, а до того «Смена» Бог знает сколько лет пролежала в гараже в Малом Истоке, пока Виталик не решил расплатиться хламом. Не пожадничай Виталик, пролежала бы там ещё сорок лет. А сколько таких гаражей на Уралмаше? Сколько антресолей, коробок из-под бананов, бабушкиных сервантов? Кирилл приходит с наличными туда, где вещь уже видно. Мне надо видеть раньше, чем её видно.

— Глаз, — одними губами произнёс я. — «Издали».

«Издали» — твоя. Следующая ступень — на 100 очков.

Пробовать при Надежде Аркадьевне не хотелось: она и так смотрела на меня. Попробую на Уралмаше.

Я разложил пачки на три кучки. Тридцать — магазину. Пятьдесят — себе. Сто — Денису.

— Держи. — Я протянул Денису его долю.

Денис взял деньги и не сразу понял, что держит. Посмотрел на пачку, на меня, на Надежду Аркадьевну, будто она сейчас скажет, что это ошибка.

— Сто, — прошептал он. — Сто тысяч. Макс, за коробку от Виталика!

И обнял меня так, что у меня хрустнуло между лопатками. Вправил бесплатно, как постоянному клиенту.

— В зале у нас не шумят, — заметила Надежда Аркадьевна, глядя на Дениса. — А в приёмной не обнимаются.

— Это я не обнимаюсь, — возразил Денис, не отпуская. — Это я его благодарю.

Надежда Аркадьевна сделала в Книге последнюю пометку, и мне показалось, что уголок рта у неё дрогнул. Показалось, конечно.

Ветров стоял со «Сменой» в руке. Он дождался, пока Денис меня отпустит.

— Вы отказали «Ладье» и собственным двадцати тысячам ради моих рук, приёмщик, — сказал Ветров. — Я такое запоминаю. Отец говорил: здесь долги помнят дольше, чем цены. Как вы определили, чьим рукам она нужнее, я спрашивать не стану: вы всё равно ответите, что мне повезло с продавцом.

— Повезло, — усмехнулся я.

— Вот видите. — Ветров чуть наклонил голову. — А жёлуди я галерее верну. Теперь знаю какие.

— Покажете, когда вырежете, — сказал я. — Сверим со «Сменой».

Ветров кивнул и ушёл в зал с портфелем под мышкой, прижимая «Смену» к груди.

Сто восемьдесят вместо двухсот, пятьдесят вместо семидесяти. От двадцати тысяч я отказался. А взял пятьдесят пять очков вместо двадцати двух и Ветрова, который мне теперь должен.

* * *

В магазине я положил тридцать тысяч в кассу и выписал Денису квитанцию о приёме на комиссию — уже после продажи. Шариковая промолчала: Денис знал и суммы, и то, что квитанцию я пишу задним числом. Денис сел на табуретку у стены и сразу начал клевать носом. Я позвонил Ларисе. Было без двадцати два. Она взяла трубку на третьем гудке и сказала хриплым голосом:

— Кто умер?

— Никто, — успокоил я. — Денису в Малом Истоке клиент заплатил гаражным хламом, а в хламе был фотоаппарат. Денис сдал его на комиссию, я продал. Магазину тридцать тысяч. Уже в кассе.

В трубке стало тихо. Щёлкнул ночник.

— Тридцать⁈ — заорала Лариса так, что я отвёл телефон от уха. — Это ж за сколько ты его продал⁈

— За сто восемьдесят, — ответил я спокойно.

— Кому⁈ — допытывалась Лариса.

— Коллекционеру, — сказал я.

— В два часа ночи⁈ — переспросила Лариса.

— Они ночью не спят, — снова спокойно ответил я.

— Беляев! — Лариса орала и, кажется, смеялась одновременно. — Кочетову скажи: пусть весь Малый Исток сюда везёт! Все гаражи! Ещё тринадцать таких ночей — и весь долг закрыт, а Москва пусть свои полтораста в конверт обратно засунет!

Она отключилась, не попрощавшись, и я знал, что до утра она уже не уснёт. Будет сидеть на кухне с калькулятором. Про Москву с её полутора сотнями она сказала «пусть засунет». Ещё не «нет» — но уже и не «подумаю».

Денис уже спал, привалившись к стене. Сто тысяч держал за пазухой обеими руками.

Я достал телефон и открыл камеру. Осталась ли сила, можно было узнать только делом — как