Генерал Карамба - Алексей Птица
— Монсеньор, — начал кардинал, и голос его прозвучал глухо, с присущей ему неторопливостью, что появляется у людей, облечённых властью и привыкших к тому, что их слова выслушивают до конца, — вы только что вернулись из Мексики. Я хочу услышать от вас не отчёт, а правду. Как обстоят дела церкви при президенте Диасе? Насколько прочны наши позиции?
Аверради чуть помедлил, прежде чем ответить, в их беседе торопливость приравнивалась к непрофессионализму, а он был профессионал. Поэтому приходилось взвешивать каждое слово.
— Всё очень сложно, ваше высокопреосвященство. Духовный климат там всегда был нездоровым для наших людей. Но сейчас, выражаясь фигурально, ваше высокопреосвященство, дело не в лихорадке, а в удушье. Формально мы свободны, но наша свобода — это иллюзия, которую дон Порфирио позволяет нам иметь, пока мы играем по его правилам. Я это докладывал неоднократно.
Кардинал чуть приподнял бровь.
— Иллюзия? Поясните.
— Он не отменял антиклерикальные законы, как вы знаете, ваше высокопреосвященство, — ответил с сухой усмешкой Аверради. — Не восстановил дипломатических отношений с Ватиканом. Не подписал конкордат. Но при этом позволил нам открывать школы, вернул часть имущества, даже учредил епархию в Юкатане. Он делает вид, что идёт на уступки, чтобы держать нас в узде. А мы делаем вид, что верим ему, гм, так и живём.
— Президент Диас… — кардинал на мгновение задумался. — Я помню, он говорил, что в частной жизни остаётся добрым католиком.
— В частной жизни, гм, возможно. Но как глава государства он не исповедует никакой религии. Он масон и чистый прагматик, что постоянно балансирует между нами, либералами и американскими протестантами. И пока этот баланс сохраняется, мы можем дышать. Но стоит нам сделать шаг в сторону, и он напомнит, кто в стране хозяин и отдаст католическую церковь на растерзание другим.
Кардинал долго молчал, глядя на огонь в камине, который почти погас, оставив только тлеющие угли. Потом спросил, не поворачивая головы:
— Что же тогда остаётся? Если мы не можем пробиться через Мехико, если президент глух…
Аверради оживился. Он подался вперёд, и в его глазах зажглась искра, что появляется у людей, когда они говорят о чём-то, во что верят до конца.
— Есть один человек на Юкатане. Вы помните бывшего подопечного падре Антонио де Ланда? Его зовут, гм, Эрнесто де Ланда.
Кардинал нахмурился, перебирая в памяти имена.
— Де Ланда… Он получил от нас деньги на выкуп пленных индейцев. И, кажется, теперь он губернатор… Территории Кинтана-Роо? Довольно пустынной, насколько я помню.
— Она пустынна, ваше высокопреосвященство, но это не пустая земля, это земля, где мы можем начать всё заново. Де Ланда не просто управляет, он строит. Выкупает индейцев-майя не как рабов, а как работников, платит им, защищает их от плантаторов. Строит дороги и католические школы с нашей помощью, естественно. И, что самое важное, он делает это не для себя.
Кардинал чуть прищурился:
— Это альтруизм? Или у него есть скрытый интерес?
— У него есть интерес, конечно же, — ответил Аверради, и в его голосе слышалась честность человека, который не собирается приукрашивать. — Он хоть и циник, но честный, как это неудивительно, и понимает, что, если индейцы будут жить в нищете и бесправии, рано или поздно они снова возьмут в руки оружие. А он хочет зарабатывать на их труде, а раб, как всем известно, приносит мало денег, много зарабатывает тот, кто видит плоды своего труда. Сам он не святой, далеко не святой. Но он, как мне думается, инструмент в руках Провидения, что позволяет нам основывать миссии в этих землях.
— И что он просит взамен?
— Собственно, ничего, только, чтобы наши миссионеры не вмешивались в политику, и не поучали его, как управлять. Он говорит: «Я дам вам души, но тела оставьте мне». И знаете что? Он прав. Нам не нужны тела, нам нужны души, а он, как никто другой, может привести их к нам. К тому же, церковь через него получает неплохие денежные дивиденды. А индейцы ему верят, и видят в нём не просто белого господина, а защитника. Они почему-то зовут его Тенью Кукулькана, хотя он крещён, и более того, окрестил свою жену-индианку и своих дочерей от неё, так что тут вопросов к нему нет, учитывая, что его отцом являлся настоятель монастыря Сан-Франциско в Мериде, падре Антонио де Ланда.
Кардинал медленно кивнул, и в его глазах промелькнула тень, то ли одобрения, то ли сомнения.
— Тень Кукулькана… Это звучит язычески.
— Это звучит опасно, — согласился Аверради. — Но кто мы такие, чтобы отказываться от инструмента, который сам Бог послал нам в руки? Мы можем либо попытаться победить его и потерять всё, либо использовать его и приобрести души. Он строит свой Юкатан, строит свою власть, но строит её на фундаменте, который закладываем Мы. Он — наш фундамент, и ничей другой!
Кардинал в глубокой задумчивости качнул головой, поднялся и подошёл к окну. За стеклом лежал Рим, вечный город, который видел падение империй и рождение из ничего новых. Он думал о том, что слова Аверради звучат убедительно, но в них есть опасность. Слишком многое поставлено на одного человека. Слишком многое может рухнуть, если этот человек окажется не тем, за кого себя выдаёт.
— А что говорят наши люди в Мехико? Этот… Серафини? Он согласен с вашей оценкой?
Аверради вздохнул:
— Монсеньор Серафини — осторожный человек. Он видит в де Ланда лишь временного союзника. Но Серафини не был там, в сельве. Он не видел, как этот человек говорит с индейцами. Он не видел, как он держит в руках эти земли. Я же видел, и я говорю вам, что если у церкви есть будущее в Мексике, то оно начинается не в Мехико, а на Юкатане. В Кинтана-Роо.
Кардинал молчал, глядя на площадь перед собором Святого Петра, где сновали редкие прохожие. Потом обернулся и посмотрел на Аверради долгим, тяжёлым взглядом.
— Вы понимаете, что мы не можем официально поддержать человека, который… не совсем соответствует нашему образу святого?
Аверради чуть улыбнулся, впервые