Барин - Дмитрий Шимохин

— В восьмую могу, — сказал он, помолчав. — Там девять человек, и все по бумагам: подлог, растрата, один вексельный. Народ смирный, мордобоя не будет.

— Сколько? — спросил я в лоб.

Он посмотрел на меня и хмыкнул.

— Ты, я гляжу, прямой, — буркнул он сам себе.

— Я не хочу отнимать у вас время, Иван Спиридоныч, и торговаться не стану, скажите цену — заплачу.

— Десять рублей, — сказал он ровно. — И не мне, у меня надзиратели по восемнадцать в месяц получают, а сидят по двенадцать часов. Разве на это проживешь?

Я положил червонец на подоконник.

Он не притронулся.

— Переведу нынче же к ночи и приказ дам, чтоб не трогали. — Он снова взялся за ведомость. — Что еще?

— Вторая просьба труднее, — задумчиво протянул я.

— Я слушаю, — заинтересованно покосился он на меня.

— Мне надо его увидеть, — сказал я твердо и посмотрел прямо в глаза.

Иван Спиридоныч поднял голову.

— Свидания по разрешению судебного следователя, — сказал он. — Письменному.

— Знаю. Директор наш к нему ходил. Следователь дела в глаза не видел и когда увидит — неизвестно. Может, через месяц.

— Так и есть, — пожал он плечами безучастно.

— Иван Спиридоныч. — Я подошел на шаг ближе. — Я не прошу его выпустить. Не прошу возможности с ним поговорить наедине и ничего передавать тайно. Ставьте своего человека при дверях, пусть слушает каждое слово. Мне нужно четверть часа и чтоб он увидел, что о нем помнят. Он там один, ему пятнадцать, и он думает, что его бросили.

Старший надзиратель молчал долго, а потом отложил ведомость, подошел к двери и выглянул в коридор — влево, вправо, и прикрыл.

— Смотритель нынче в градоначальстве, — сказал он, не оборачиваясь. — Будет к семи.

Я ждал.

— Каморка при конторе. Четверть часа, и ни минутой больше. Мой человек стоит в дверях и не выходит. — Он повернулся. — И вот еще что, ежели кто спросит — ты его брат. Понял?

— Понял, — кивнул я.

— Двадцать рублей, — сказал Иван Спиридоныч. — Это уже мне. Я за это местом рискую, и не говори, что дорого.

— Не скажу, — выдохнул я и отсчитал двадцатку. Он взял, сложил вдвое и убрал в карман мундира — не глядя и не пересчитывая.

— Жди. Позовут.

Ждали еще с полчаса.

— Иван, — сказал я. — Ты со мной не пойдешь.

Он со вздохом кивнул.

— Сеня, ты ему скажи, что мы тут, чтоб он знал, что вся стая тут.

— Скажу, — улыбнулся я, а там и меня позвали.

Надзиратель — молодой, конопатый, с ключами на поясе — провел меня узким коридором, где стены были выкрашены на два аршина зеленой краской, а выше побелены, и побелка сыпалась.

Пахло так, что я на секунду сбился с шага.

А поверх всего еще тот особенный, ни с чем не сравнимый запах, который стоит везде, где много людей живут взаперти и мыться им негде.

«Знакомо. Господи, до чего знакомо».

Я это уже нюхал. В другой жизни, в другом веке, в другой стране — и запах был точно такой же.

Каморка при конторе оказалась глухой комнатой в два шага шириной. Стол, две табуретки, лампа под жестяным колпаком коптила и потрескивала. Окна не было.

— Сюда садись, — сказал конопатый и встал у двери, сложив руки.

Я сел и вытянул ногу, за стеной прогремели шаги. Лязгнуло, и дверь отворилась, ввели Васяна.

Стоял он, ссутулившись, руки держал перед собой, ладонями внутрь, будто прятал, и головы не поднял.

Он так постоял, глядя в пол, а потом медленно, будто с усилием, поглядел и, увидев меня…

Дернулся.

Я усмехнулся как ни в чем не бывало.

— Ну, здравствуй, герой.