Барин - Дмитрий Шимохин

— Отчего ж не ответить, — благодушно отозвался он.

Я достал из кармана трешницу и положил на угол стола.

— За совет, — выдал я. — Ничего вам странным в этом деле не показалось?

Околоточный посмотрел на бумажку, а потом на меня. Взял и убрал куда-то под стол, не глядя, почесал щеку.

— Показалось, — сказал он.

Я подобрался.

— Часики-то он заявил золотые, — задумчиво произнес Егор Игнатьич. — Золотые, с крышкой. А сам, значит, при вицмундире выношенном, пальто на локтях светится, сапоги просят каши. Я, знаете, на Апрашке тридцать лет, по одежке человека читаю не хуже, чем вы по букварю.

— И что?

— А то, что таких часов он с роду не носил. — Околоточный пожал плечами. — Ну да мало ли. Может, покойного батюшки. Может, выиграл. Мне-то что.

— А описание он давал? — тут же спросил я.

— Давал, — степенно кивнул он.

— Подробное?

Егор Игнатьич хмыкнул и снова отхлебнул.

— Вот тут, молодой человек, вы в точку. Путался он. Сперва сказал — крышка глухая. Через минуту — будто камушек на крышке. Цепочка сперва серебряная вышла, а как записывать стали, так уже золотая. Я его два раза переспросил, а он на меня посмотрел этак… — Околоточный поискал слово. — Обиженно. Будто я его в чем уличаю.

— И вы записали?

— А как не записать? Он потерпевший, я не следователь, мое дело записать с его слов. — Он развел руками. — Может, у человека от волнения память отшибло. Оно бывает, знаете, редко, но бывает.

Он произнес это очень ровно и нейтрально.

«И ни слова прямо. Умный ты, дядя».

— Понял вас, — кивнул я. — Благодарю.

— Не за что.

Я поднялся и взял трость.

— Последнее. Адрес его у вас записан?

Егор Игнатьич поглядел на меня, соображая. Потом вздохнул и потянулся к шкафу.

— Записан. Только вы, молодой человек, с ним поаккуратнее.

— И в мыслях не было.

— Оно и хорошо. — Он раскрыл папку и провел пальцем по строке. — Свищев Порфирий Кузьмич, коллежский регистратор. Служит по Казенной палате, в чертежном столе писцом. Проживает в Свечном переулке, дом Гурьева, четвертый этаж во дворе.

Я запомнил.

— Спасибо, Егор Игнатьич.

— Заходите, — усмехнулся он и снова взялся за блюдце.

На улице мело.

Сивый ждал у саней, прижимая узел к боку. Я забрался, стукнул тростью в спину ваньке.

— На Моховую.

Остановившись возле конторы Марка Давидовича, я отпустил Ваньку и повел Сивого в контору, он остался в приемной с узлом. Меня провели сразу.

Стряпчий поднялся навстречу из-за стола, заваленного бумагами.

— Арсений Иванович. — Он оглядел мою руку и трость и не спросил ни слова. — И по какому же делу вы нынче? Решились все-таки артель?

— Про артель я еще в раздумьях, тут иное дело. — И принялся рассказывать.

Он слушал не перебивая, только изредка что-то помечал карандашиком на четвертушке бумаги. Когда я закончил, он снял очки и потер глаза.

— Скверно, — сказал он. — И, простите великодушно, отчего ко мне только теперь?

— Директор не сообразил, а я в отъезде был.

— Понятно.

Марк Давидович надел очки и придвинул к себе четвертушку.

— Разберем по порядку. Первое и самое важное: без часов у вас нет никакого дела. Совсем.

— Поясните? — прищурился я.

— Извольте. — Он взялся за карандаш. — Ваш потерпевший в момент происшествия находился вне службы и в состоянии опьянения. Стало быть, он не есть лицо власти при исполнении, он есть частное лицо. Никакого посягательства на порядок управления тут нет и быть не может. Дальше остается драка в публичном месте, сиречь буйство, и нанесение обиды действием. И то и другое — подсудность мирового судьи. Взыскание рублями либо арест на несколько дней. — Он поднял палец. — А вашему Василию пятнадцать лет, и для несовершеннолетнего от четырнадцати до семнадцати всякое наказание назначается в половинном размере. Считайте сами.

— То есть трое суток, — выдал я.

— В худшем случае, а в лучшем и того нет, потому что имеется встречная вина. Закон прямо говорит: за обиду не подлежит наказанию тот, кому первым нанесли равную или большую. Пьяное приставание к девице при всем народе — это она и есть, первая обида. Мировые судьи такое толкуют широко, а с барышней-свидетельницей и вовсе.

Он отложил карандаш.

— Все это, Арсений Иванович, при одном условии: если из дела уходят часы. Покуда они там, мы в окружном суде по грабежу, и разговаривать не о чем.

— Значит, часы, — сказал я.

Марк Давидович откинулся в кресле.

— И вот тут я вам скажу то, ради чего вы, полагаю, и пришли. Задайте себе вопрос: зачем ему часы?

— Деньги? — предположил я.

— Нет. — Стряпчий покачал головой. — Деньги ваш директор ему предлагал, и он отказался. Стало быть, не деньги.

Он подался вперед.

— Подумайте, что было бы с ним самим, не окажись в деле никаких часов. Дело идет к мировому судье. Заседание гласное, публика в зале, репортеры судебной хроники сидят там сутками, потому что им надо чем-то заполнять полосу. И в протоколе черным по белому: коллежский регистратор такой-то, будучи нетрезв, в публичном месте хватал за руки торговую девицу, за что и был бит.

— И это попадет в газету, а потом и к начальству, — понял я.

— Непременно попадет. — Марк Давидович усмехнулся невесело. — И вот тогда начнется настоящее. По полицейской части ему ничего бы и не было, а по службе он бы вылетел.

— Настолько серьезно? — не поверил я.

— Совершенно серьезно. Дисциплинарная лестница у них длинная, и он пройдет по ней сверху донизу. Замечание и выговор без внесения. Вычет из жалованья. Выговор с внесением в формулярный список — а формуляр, Арсений Иванович, это на всю жизнь, его в гроб с собой кладут. Далее перемещение с должности на низшую. Далее удаление от должности и наконец отрешение с исключением из службы.

Он снял очки.

— Когда вопрос касается чести мундира, там не церемонятся. Пьянство в публичном месте и участие в уличной потасовке из тех вещей, которые ведомства не прощает. Куда он с таким пойдет?

Все разом встало на место.

— То есть, — медленно проговорил я, — покуда ограбленный, он жертва. А как только часы уйдут, он делается пьяным скандалистом, которого мальчишка отделал за девку.

— Именно так. — Марк Давидович кивнул с явным одобрением. — Часы для него не корысть. Часы его защита. Он их выдумал не из жадности, а со страху, и потому от них не откажется ни за какие деньги.

— Интересно выходит, — протянул я.

—