Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Просыпаюсь от того, что правая половина тела онемела напрочь: рука и бедро не отзываются, а под боком с вечера давил корень, ровно в одну точку, сквозь весь лапник. Разгибаю пальцы через силу, кровь возвращается медленно, толчками.

Спим все четверо одинаково: голова наружу, тело под скатом лапника в полметра высотой. Шалашик каждый вечер ставим сами, привычно, за десяток минут, не больше. Выползаю на локтях, сажусь, разгибаю затёкшую спину. Весной я шёл по этому лесу один, с сухарём за пазухой. Сейчас нас четверо, за плечами крупа и солонина, у каждого нож. И иду я с людьми, которые посреди лета бросили хозяйство, чтобы вернуть соседку и спросить с тех, кто её увёл. Подвигом тут это никто не зовёт. Дело, которое надо сделать, — и всё.

Грач уже у костра. Ломает сушняк о колено и швыряет обломки в угли с размаху, так что искры летят ему на рукав, а он их не стряхивает. Обычно он подкладывает по одной ветке, почти не глядя, и огонь у него занимается ровно, без дыма. Такой он уже четвёртое утро, с того вечера, как мы вышли из Печищ.

Лом рядом на корточках, над котелком. Перед тем как засыпать крупу, он растирает в ладонях пучок сухой травы и стряхивает в воду. Каша от неё выходит терпкая, с холодком на языке, и почти не отдаёт дымом.

Разглядываю собственные ладони, пока каша доходит. Весной, в первые дни в этом теле, там были кровяные мозоли, содранная кожа при каждом хвате топора. Сейчас — плотные жёлтые подушечки, как у Грача: успели нарасти под старой кожей.

Корш сидит отдельно, на бревне у края поляны. Руки развязаны — Лом снял верёвку ещё до костра, и ни один из них не сказал ни слова. На запястьях красные полосы: за ночь верёвка натирает. Он их не трогает, не разминает: то ли давно смирился, то ли просто не хочет, чтобы кто-то заметил, что болит.

От каши тянет пригоревшим: дно прихватило, но вкус не чувствуется, закидываем быстро, как топливо. На охоту время не тратим — припаса взяли с запасом, и в котёл ушла горсть вяленого мяса из мешка

Едим по кругу из одного котелка. Первым — Грач, так заведено для старшего в лесу. За ним Лом, потом я. Корш последним, и никто это не обсуждал вслух.

Корш идёт первым, петляет между стволами — порядок движения устоялся сам за эти дни, никто его не назначал. Посох держит в левой руке, хотя сам правша: правую ладонь бережёт, разрез под клятву еще не зажил. О самой клятве с тех пор не заговаривали ни разу — не тот разговор, чтобы трепать его вслух каждый день. Грач держится чуть в стороне, приволакивая хромую ногу; я следом, Лом — последним, глядя больше на спину Корша, чем себе под ноги.

Корш выбирает тропки в подлеске — звериные, натоптанные годами, не человеческие: людской дороги тут не было и, наверное, не будет. Часто они выводят к речушкам, там пьём и обновляем воду в бурдюках. Иногда тропка обрывается без причины, и тогда идём напролом через бурелом, пока впереди не находится следующая.

На развилке двух распадков Корш замедляется, вертит головой — впервые за эти дни без уверенности в шаге. Оборачивается к Грачу.

Грач смотрит мимо него — на меня. Не вопрос вслух, просто взгляд через плечо Корша: куда. Азимут, я теперь выверяю раза два, иногда три в день. Солнце то и дело прячется в тучах, и между замерами легко уйти в сторону. Закрываю глаза, тянусь тем же усилием, что и тогда, — коротко, на пару ударов сердца, не на всю глубину. В висках сразу тяжелеет, в ушах звенит, и звон отдаётся в затылок.

«Направленная детекция: цель — малый тепловой терапевтический генератор. Азимут 257°. Расстояние: не определено.»

Направление есть, чуть левее прежнего. Наклоняю голову к левому распадку.

Грач коротко кивает Коршу — туда. Корш смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Вслух ничего не спрашивает.

Речка неглубокая, переходим по колено, а на другом берегу — глина, вязкая, чёрная от сырости, держит ногу почти по щиколотку на каждом шаге. Корш выходит первым, останавливается сразу за кромкой воды, приседает, ведёт пальцем по грязи.

— Тут точно проходили, — говорит, не оборачиваясь.

— Откуда знаешь? — спрашиваю. Мне нужно не поверить, а узнать, как он это видит и считывает.

Корш тычет в один след, потом в другой, ведёт рукой вдоль полосы, которую я едва различаю на общем фоне глины:

— Вот Дёмы нога, правая. Его кабан драл давно, с тех пор ставит её чуть углом, вовнутрь. Тут — глубоко, сильно вдавлено, тяжелей обычного. Нёс кого-то, не налегке шёл.

Сдвигается на полшага, показывает рядом:

— А тут бабы шли. Друг за дружкой, след в след, всё натоптано — не один раз примято.

Ещё дальше, у самой кромки воды:

— Ушак ноги мочить не любит — с кочки прыгнул, подальше. Вот, след глубокий, а дальше мало что осталось, лёгкий он

Грач слушает молча всё это время, потом резко спрашивает — то, что стоило спросить сразу:

— Что за бабы?

Корш выпрямляется, не сразу отвечает — смывает глину с ладони в ручейке.

— Девки тёсовские. Мужики чужие надоумили. Пристали к нам по дороге, мы их приняли, а они и давай: баб, мол, у вас маловато, самим впору искать. Так всех троих и взяли.

Несколько секунд никто не двигается. Потом Грач срывается с места.

Бросает посох — тот падает поперёк тропы, вминаясь в глину, — и с размаху бьёт Корша в лицо, вложив в удар весь вес заодно с хромой ногой, которая почему-то в этот миг не подводит вовсе. Тут же — в висок, потом в живот. Корш сгибается пополам, не падает, только вскидывает локти к лицу — и не бьёт в ответ ни разу. Ноги у него подгибаются, и он оседает коленями в глину.

— Грач! — хватаю его за плечо, тяну назад — без толку, плечо каменное, не сдвинуть. Лом заходит с другой стороны, обхватывает Грача поперёк груди обеими руками, рывком тянет на два шага назад, поднимая его над землёй.

Грач машет руками, глаза