Полоцкий укрепрайон - Марк Семёнович Солонин

Но есть немецкий документ — карта военнопленного полковника Волкова. Пленён 13 октября 1941 года в районе Вязьмы. В начале сентября 1942 года полковник Волков был откомандирован в распоряжение СД, и в начале ноября 1942-го был направлен в город Люблин, где получил назначение в формирующуюся «Русскую дивизию СС» — начальником штаба и командиром учебного батальона по подготовке прапорщиков и унтер-офицеров. С марта 1943 года Волков служит под командованием Гиля[70], где дослужился до должности начальника разведки бригады.

Тем временем война идёт: Сталинград, Курская битва. После Курской битвы даже последнему идиоту стало понятно, к чему дело идёт. В бригаде началось брожение, возглавляемое самим командиром. Решили переходить на другую сторону. Они не сидели в тылу (в отличие от Власова). Бригада занималась тем, что аккуратно называется «противопартизанскими операциями» в Белоруссии. События происходили в полосе партизанского отряда имени Железняка. Командир отряда, связавшись с Пономаренко[71], получил разрешение вступить в контакт и предложить им перейти на сторону партизан. Они написали запрос: «А какие нам гарантии?» Пономаренко сказал, что надо дать все гарантии. Персонально руководителям этой «Дружины СС» были посланы письма, где им пообещали полное прощение, восстановление званий и даже денежный аттестат, соответствующий званию, который можно будет передать семье. Эти боевые ребята, после того как перешли на сторону партизан, стали называться «Первой антифашистской бригадой». Это то, что безусловно и достоверно.

Есть книжка двух историков, которые занимались конкретно этой темой[72]. Они упоминают некоторые интересные подробности. В ходе переписки по поводу гарантий один «дружинник» написал: «Я принял решение, я буду воевать против большевиков до последней капли крови». Другой: «Не верю я вашим этим вещам». А вот полковник Волков ответил: «Мне по барабану, за кого воевать, только чтоб была водка и бабы»[73].

После перехода на сторону партизан Волков повоевал, потом был отозван в распоряжение Белорусского штаба партизанского движения. с 11 апреля — в Москве. Там лечился, потом очень долго (с 19 мая 1944-го по 8 марта 1945-го) проходил спецпроверку. Проверка выяснила, что он просто прекрасный, кристальный человек, который только и думает о том, что ты сегодня сделал для Родины. Был отправлен в распоряжение Военного совета Первого Украинского фронта и 13 мая 1945 года стал командиром 9-й гвардейской воздушно-десантной Полтавской Краснознамённой дивизии. Где совершил какие-то небывалые подвиги, в результате чего был награждён орденом Красного Знамени. А также, наверное по представлению советского командования, удостоен американского ордена «Легион Почёта» и чехословацкого ордена «Военный Крест». В январе 1947 года арестован, приговорён и отправлен в ГУЛАГ. Но 30 января 1956 года, на основании статьи 3 Указа об амнистии от 17.09.1955, был освобождён.

Вот такое вот интересное послесловие к тому, как «полковник матерно нас всех изругал, спросил: “Что ты сегодня сделал для Родины?” и уехал».

А теперь возвращаемся к описанию боевых действий, даже не армии, а штаба 19-й армии.

«7 июля наш эшелон прибыл на станцию Плоская[74] и должен был двигаться дальше к Рудне. По решению командования эшелон разгрузился здесь, не дойдя до места назначения.

Штабу армии пришлось заниматься не только сбором своих войск, но и другими внезапно возникшими задачами. Мы останавливались на дорогах, перекрыв их на определённом участке, и задерживали разрозненные группы военнослужащих, одиночными группами идущие в тыл, собирали в группы, присоединяли к своим частям. Шли они чаще всего без оружия, без знаков воинского различия. Больше всего возмущали факты, когда некоторые офицеры срезали с обмундирования офицерские нашивки и петлицы или переодевались в солдатскую форму, выдавая себя за рядовых.

Где проходил фронт, каких районов достиг противник, какие наши войска действовали впереди нас, мы не имели ни малейшего представления. Невозможно было себе представить, что сплошной линии фронта уже нет. Задержанные бегуны ничего толком объяснить не могли: они или не знали, а если знали, то скрывали, к каким частям они относятся и где их командир.

В окрестных лесах скопилось множество мобилизованных запасников. Они не были обмундированы, не имели оружия, не знали, что им делать и куда податься. Продовольствием их никто не обеспечивал, и они перебивались, как могли. Что было делать с этой людской массой, необмундированной и безоружной? Доложили в штаб фронта, но вразумительного ответа не получили.

Между тем, кажется, это было 10 июля, на командный пункт армии привели задержанного старшего лейтенанта. Это был красивый парень с умными голубыми глазами и вьющимися светлыми волосами. Выглядел он по-молодецки, подтянут, военная форма на нём сидела безукоризненно, как на плакате. Его посчитали провокатором и обвинили в распространении панических слухов. Сотрудник особого отдела доложил о задержанном и его подозрительном поведении командарму. Распространяемые офицером слухи заинтересовали командующего, и он пожелал лично переговорить с офицером. Тот уверенно представился генералу, не признавая за собой никакой вины. “Я говорю правду”, — твёрдо заявил он. Его провокация выражалась в том, что он утверждал, будто немцы захватили Витебск. Это было невероятно. Мы находились в 70 км от Витебска и, не будучи ориентированы в обстановке на фронте, не могли ожидать появления противника в этом районе в ближайшее время. Не хотелось верить такой неожиданной и нежелательной версии. Предлагалось расстрелять провокатора. Конев после некоторого колебания не подтвердил, но и не отменил намерения бдительного товарища из особого отдела. Командарм, как и другие, не поверил офицеру. Опасного преступника повели вглубь леса расстреливать. В это время принесли командарму шифровку, полученную из штаба фронта. Командующий пробежал её глазами и приказал отставить расстрел офицера и отпустить его. Послали гонца, и расстрел не состоялся.

В шифровке было сказано, что немцы ворвались в Витебск, и 19-й армии приказывалось наличными силами выбить противника из Витебска и удержать город. Командарм, не теряя времени, взял с собой около пятнадцати офицеров штаба, в том числе и меня, и выехал к Витебску. Навстречу попадались идущие на восток — группами и в одиночку — военнослужащие разных частей. Среди них были и командиры. Некоторые шли без оружия, без знаков различия и документов, со следами сорванных с рукавов гимнастёрок офицерских нашивок.

К Витебску мы подъехали, когда уже стемнело. Остановились на восточной его окраине у отдельно стоящего домика. Город горел. Зарево пожарищ отражалось в небе кроваво-красным отблеском. И вот прямо перед нами из придавленной багряным небом темноты возник броневик. Из него устало выбрался человек, заросший щетиной, почерневший и весь в пыли. Он представился комендантом города. Из его короткого доклада командарму выяснилось, что немцы ворвались в Витебск и почти полностью заняли город. В некоторых местах немцы переправляют танки через реку