После развода. ( Не) Надейся вернуться - София Брайт

— Вера, ты видела! Один рейсовый агент! Это я! — едва ли не рычит муж.

— А мне что делать? — мне нужно увидеть своего мальчика, нужно понять, что с ним все в порядке. — Он мой сын! — я преграждаю ему путь к двери.

Глеб останавливается в шаге от меня и смотрит загнанным зверем.

— Я привезу его. Клянусь. Останься дома. Поговори с Федей, если нервничаешь. Если что-то пойдет не так…

Супруг не договаривает, но я понимаю: если это ловушка, он предпочтет остаться один под прицелом.

— У Фёдора должен остаться хотя бы один родитель… — говорит с надрывом.

Глеб резко обходит меня и выскакивает за дверь. Я остаюсь стоять посреди гостиной, слушая, как затихает звук двигателя его автомобиля, вцепившись в спинку стула так, что мои пальцы белеют.

— Не волнуйтесь, на нем маячок. Наши люди будут от него на безопасном расстоянии.

Сорок минут тишины. Я стою у окна в темноте, слившись с тенями, и смотрю на дорогу. Каждая пара фар — это пытка. Каждая — не он.

Мой телефон вибрирует, и я вижу сообщение с незнакомого номера: “Вера, мне очень жаль, что так случилось с вашим сыном. Но не волнуйся. Мы с малышом станем утешением для Глеба”.

С каждым прочитанным словом я стремительно бледнею. Буквы расплываются.

Что эта ненормальная хочет сказать? Это не может быть правдой!

Когда двор освещают огни фар и внедорожник выруливает на подъездную, я сама не замечаю, как ноги несут меня к выходу.

Замираю на крыльце и, затаив дыхание, наблюдаю за тем, как из пассажирской двери вываливается Степан. Он бледный, в той же одежде, что и двое суток назад.

Сердце сжимается при виде сына, и я бегу к нему.

— Степочка, — выдыхаю, осматривая его со всех сторон. — Вернулся.

— Мам, ну чего ты. Все нормально.

С виду он кажется в порядке, но материнское сердце все равно не на месте.

— Вернулся, сынок, — чувствую, как по щекам бегут слезы, когда обнимаю сына.

— Мам, — он прижимает меня к себе в ответ. — Да все. Не плачь. Я дома, — сын позволяет мне себя обнимать, пока я не успокаиваюсь и не выпускаю его из объятий.

— Больше никогда так не делай! Никогда! — причитаю я ему в плечо. — Теперь буду тебя везде сопровождать.

— Я ж не малыш, — хмурится он еще сильнее, пытаясь усмехнуться, но мне не смешно. Нисколько.

— Для меня ты всегда будешь малышом. Особенно после такого.

— Если так ты будешь спокойна, то я не против, — опускает он глаза.

— Спасибо.

Сын не оглядывается на отца, который глушит двигатель и медленно выходит из машины. Глеб замирает в стороне и смотрит на него с облегчением и виной.

— Ма, я в душ, — говорит Степан.

— Конечно. Давай сначала накормлю, — мне хочется сейчас окружить его заботой и любовью, чтобы компенсировать эти дни, проведенные у похитителей.

— Позже, — он мотает головой, не оборачиваясь. — Хочу просто спать.

Он поднимается по ступенькам в дом, и мы с Глебом заходим следом. Дожидаемся, пока сын поднимется вверх по лестнице, а затем доносится щелчок дверного замка и раздается звук льющейся воды.

— Поешь хотя бы ты.

— Нет аппетита, — Глеб стоит засунув руки в карманы и глядя куда-то в пол. — Выпью кофе.

— Хорошо, — прохожу на кухню и ставлю кофемашину.

Готовлю кофе мужу и себе и сажусь напротив него за столом.

— Жив, — произносит он хрипло. — Цел. Его не тронули. Кормили, давали спать. Но… — он делает паузу, сжимая переносицу. — Вряд ли эта ситуация никак не повлияла на него.

— Ты знаешь, кто это?

— Конкуренты. Те, кому нужен был проект “Созвездие”. Но это уже не важно. Важно, что сын вернулся домой.

— Ты прав, Глеб, — тихо говорю я. — Но… неужели мы теперь так и будем жить в напряжении, ожидая очередного нападения исподтишка от твоих конкурентов? Ведь раньше ты тоже вел бизнес, и это впервые…

— Я тебе обещаю, что больше такого не будет, — говорит он спокойно.

— Как ты можешь такое гарантировать? Информация об этой ситуации уже расползлась, и неужели ты не думаешь, что появятся следующие, которые захотят повторить успех этих похитителей?

— Полиция их поймает.

— Как, Глеб? Они видели тех, кто привез Степана?

— Нет, — качает головой. — Они вывезли его с завязанными глазами на пустырь и скрылись до нашего приезда, — заканчивает он, и в его голосе впервые за эти сутки звучит усталая беспомощность.

Он проводит рукой по лицу, и в этот момент на столе вибрирует его телефон, отбрасывая синеватый отсвет на побледневшее лицо.

Я смотрю на него, и всё, что скопилось за эти двое суток: страх, ярость, безысходность, отчаяние и леденящее отчуждение — находит новый фокус.

Его слова о полиции и конкурентах кажутся теперь наивными. Он думает о внешних врагах, слепо веря, что сдал проект и купил безопасность. Но мне кажется, что не все так просто. И самый страшный удар всегда приходит изнутри. Из того хаоса, что он сам и создал.

Мой смартфон лежит дисплеем вниз, и я снова вспоминаю то дикое послание от любовницы мужа. Её слова не просто злят, они отрезвляют, не давая забыть о том, что в то время, как мой ребенок был в опасности, он делился подробностями нашей беды с этой дрянью.

— Ты гарантируешь, что конкурентов поймают? — говорю я тихо. — А кто гарантирует, Глеб, что на смену одним угрозам не придут другие?

Он поднимает на меня усталый, непонимающий взгляд.

— О чем ты?

— О твоей новой реальности, — говорю я, отодвигая чашку с кофе. — Ты внес в нашу жизнь вирус. Измену. И теперь он мутирует. Сначала был телефонный звонок, который прошелся катком по психике моих детей. Потом — похищение, которое чуть не привело к трагедии. И пока мы тут боремся с последствиями, ты все докладываешь своей Вике, чтобы она злорадствовала, — я выплевываю это имя.

— Ты о чем?

Я протягиваю ему телефон.

— Прочитай. Она явно в курсе событий со Степаном и радуется этому.

Глеб медленно берет гаджет и хмурится сильнее.

— И что ты мне хотела показать?

— Ну как же! Читай!

— Но тут ничего нет, — смотрит на меня с подозрением.

— Глеб! — вырываю у него свой телефон, листаю чаты и замираю. Потому что Вика удалила свои сообщения. Нет ни единого ее послания, а я даже не сделала скрины.

Внутренности обжигает злостью.

— Похоже, что она все удалила, — из меня вырывается нервный смешок.

— Ты уверена, что она тебе действительно что-то написала?

— Да. Она