Лишние килограммы. Все ради тебя - Рин Скай

— Спасибо, конечно, но…

— Никаких «но»! Ты просто себя не видишь. У тебя прекрасные глаза, благородное лицо, замечательная улыбка.

— И живот.

— У тебя нормальное мужское телосложение!

— Я вешу сто двадцать килограммов.

— Потому что ты крупный. Весь в дедушку.

— Мам, Каролине Эдуардовне не нужен ее толстый секретарь. У нее четверо взрослых детей. Она серьезная деловая женщина.

— Тем более! Дети выросли, муж умер. Теперь она одна, вот и ищет себе молодого.

— Да не нужен я ей, успокойся.

— Ты сам себя недооцениваешь! — Мама всхлипывает. — А она сразу разглядит, какой ты замечательный. Сначала попросит кофе, потом задержаться после работы. Затем пригласит в кабинет, закроет дверь и…

— Хватит!

— Я не отдам ей тебя! — патетически восклицает мама, а потом начинает рыдать навзрыд.

Я снимаю пиджак и сажусь рядом.

— Мам, перестань. Ничего страшного не произошло.

— Для тебя не произошло! А я чувствую, что эта работа добром не кончится. Давай мы тебе другую работу найдем.

— Ты даже не знакома с Каролиной Эдуардовной.

— И знать не хочу!

Мама начинает плакать еще громче. Потом жалуется, что у нее кружится голова, темнеет в глазах и колет в груди. Я приношу тонометр, несколько раз неправильно застегиваю манжету из-за трясущихся рук и наконец измеряю ей давление.

Цифры оказываются высокими.

— Вот видишь, до чего ты мать довел, — шепчет она.

— Ложись и не разговаривай.

— Как же мне не разговаривать, когда единственного сына у меня отнимают?

Я приношу воду, открываю окно и снова измеряю давление. Оно не снижается. Мама бледнеет и продолжает тяжело дышать, поэтому я пугаюсь и вызываю скорую помощь.

Пока ждем врачей, я сижу рядом с ней в тесной рубашке и новых брюках. Галстук валяется на полу, пиджак висит на спинке стула, а ботинки так сильно сдавливают пальцы, что ноги начинают неметь.

Мама держит меня за руку и время от времени повторяет:

— Ты просто себя недооцениваешь, Гриша. Ты еще не знаешь женщин.

Я ничего не отвечаю. Только вздыхаю и снова смотрю на тонометр.

ГРИГОРИЙ

Утром я встаю раньше обычного и начинаю собираться на работу. Спал я плохо: то и дело просыпался, смотрел на часы и думал о новой должности. Теперь я не просто сижу в приемной. Теперь я личный помощник Каролины Эдуардовны. От одной этой мысли внутри все сжимается одновременно от страха и восторга.

На кухне гремит посуда. Мама жарит мне яичницу из десяти яиц и недовольно ворчит:

— Совсем с ума сошел. Какая еще новая должность? Мальчик на побегушках у старой тетки. Тебе там все нервы вытреплют.

— Мам, это повышение.

— Повышение, — передразнивает она. — А платить больше будут?

— Наверное.

— Что значит «наверное», Гриша? Ты хоть спросил?

— Потом спрошу. — не хочу говорить маме, что получать буду вдвое больше прежнего.

— Конечно. Ты же у меня всегда обо всем потом спрашиваешь.

Маме не нравится моя идея. Но ей придется смириться с моей новой должностью, потому что я, наверное, впервые в жизни, проявляю характер.

— Я буду работать у Каролины Эдуардовны, — твердо говорю я.

— Вот именно, что у нее! — Мама сердито переворачивает яичницу. — Съест она тебя и не подавится.

— Не съест.

— Еще как съест. Она же стерва бессердечная.

— Мам!

— Что «мам»? Я правду говорю.

Я молча съедаю яичницу. После завтрака от меня пахнет жареным луком, который мама добавляет везде, поэтому я иду в ванную и решаю еще раз почистить зубы. Нельзя явиться к Каролине Эдуардовне с таким запахом.

Чищу особенно тщательно, потом споласкиваю рот и улыбаюсь своему отражению. Настроение мгновенно гаснет. Зубы у меня, мягко говоря, не очень. С желтоватым налетом, скученные внизу и кривые наверху. Два зуба разрушены, но я боюсь сказать об этом маме. Она немедленно потащит меня в стоматологию, а стоматологов я боюсь еще сильнее.

Я снова принимаюсь чистить зубы, на этот раз нажимаю на щетку так сильно, что десны начинают болеть. Но зубы белее не становятся.

Выплевываю пасту и тяжело вздыхаю.

Что тут поделать? Конечно, я мечтаю о белоснежных ровных винирах.

Но виниры — это больно и дорого. К тому же ради них придется спиливать здоровые зубы. Не стану же я портить свои зубы ради искусственных?

И вдруг меня снова ошеломляет мысль.

Или…

Или стану?

Ради нее. Ради Каролины.

Эта мысль потрясает меня настолько, что я несколько секунд стою, замерев над раковиной. Вода продолжает течь, а я смотрю на свое отражение и представляю идеальную улыбку.

Потом спохватываюсь, закрываю кран и возвращаюсь в комнату. Надеваю новый костюм, повязываю галстук и долго пытаюсь уложить волосы. Все на мне давит и натирает. Воротник душит, пиджак стесняет плечи, а новые туфли уже успели натереть костяшки. Но я стойко решаю провести весь день в этом образе. Личный помощник генерального директора не может ходить в растянутой футболке.

Я еще раз осматриваю себя в зеркале.

— Солидно, — шепчу я.

Уже у дверей дверей мама несется ко мне с контейнерами наперевес.

— Ох, Гриша, сынок, ну куда же ты идешь⁈ Сидел бы дома…

— Мам, я на работу иду.

— Я не об этом. Ты же голодный останешься.

— Я съел десять яиц.

— Это завтрак. А обедать чем будешь?

— В столовой.

— В какой еще столовой? Вот, возьми контейнеры. Тут голубчики, свекольный салат, компот и ягодный пирог. Поешь там нормально, а то эта стерва…

— Все, мам, я пошел!

Я забираю контейнеры, складываю их в рюкзак и торопливо выбегаю из квартиры, пока мама не принесла еще и кастрюлю супа.

На работу я прихожу ровно к восьми. В приемной горит свет, а из-под двери кабинета Каролины Эдуардовны пробивается тонкая светлая полоска. Значит, она уже у себя.

Я быстро убираю контейнеры в холодильник. Голубчики пахнут так сильно, что мне становится не по себе. Вдруг запах распространится по всей приемной? Вдруг Каролина Эдуардовна выйдет и поймет, что ее новый личный помощник принес целый рюкзак еды?

Я только успеваю закрыть холодильник, как раздается сигнал селектора. От неожиданности вздрагиваю и едва не роняю компот.

Нажимаю кнопку.

— Алло.

— Григорий Сергеевич? — раздается ее холодный стальной голос.

— Д… да. Доброе утро, Каролина Эдуардовна.

Я почему-то начинаю заикаться. Перед тем как войти в здание, я несколько раз репетировал приветствие и произносил его совершенно нормально.

— Зайдите.

— Сейчас.

Я тут же бросаю рюкзак на стул и снимаю пиджак. Потом понимаю, что пиджак является частью образа и снимать его нельзя. В нем я выгляжу