После развода. ( Не) Надейся вернуться - София Брайт

— Степ, — Глеб поворачивает голову к старшему сыну. — Подойди.

Степан медлит. Я вижу, как он сжимает челюсти, как играют желваки. Федя оборачивается к брату, и в его глазах настоящая мольба о том, чтобы сейчас он не демонстрировал характер.

И Степан осторожно приближается. Он останавливается в изножье кровати, глядя не на отца, а куда-то в стену за его головой.

— Ты как? — спрашивает он сипло.

— Жить буду, — Глеб пытается улыбнуться, но выходит криво. — Немного кости зарастут, и снова буду тебя нервировать.

— Ты меня не нервируешь, — бурчит Степан и опускает глаза.

— Это прекрасно, — улыбается бывший. — Значит, поездки до школы будут менее напряженными.

— Я могу сам… — пожимает плечами старший сын.

— Знаю. Ты многое можешь сам, — Глеб смотрит на него, и в этом взгляде столько всего: гордость, вина и сожаление. — Спасибо, что пришел.

Степан дергает плечом, мол, ерунда. Но я вижу, как розовеют его уши. Ему до сих пор трудно принимать благодарность от отца. Трудно позволить себе простить его.

— Ладно, нам пора, — говорю я, чувствуя, что еще немного — и атмосфера в палате станет совсем невыносимой для старшего сына. Все же для одного дня он сделал достаточно много шагов, и не стоит требовать от него больше, чем он готов дать. — Федь, собирайся.

— Мам, ну еще пять минут, — тянет младший.

— Федя, — я смотрю на него строго. — Папе нужно отдыхать. Завтра еще приедем.

— Правда? — Федя оборачивается ко мне с надеждой.

— Правда, — киваю.

Мы прощаемся. Федя чмокает отца в щеку и долго не отпускает его руку. Степан коротко кивает и первым выходит в коридор.

Я задерживаюсь на пороге.

— Вещи я привезла. Все, что просил. Ну ты видел, что я сложила все в тумбочку. Зарядка, книга, — перечисляю, не глядя на него. — Завтра после операции заеду.

— Вера, — окликает он, когда я уже берусь за ручку двери.

Останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Спасибо.

— Не за что, — отвечаю в пустоту коридора.

Мы выходим из больницы. Вечерний воздух освежает, вытесняя из ноздрей больничный запах.

Федя молчит, погруженный в свои мысли. Степан идет чуть впереди, широкими шагами, будто хочет убежать от всего этого.

— Мам, — вдруг говорит Федя, когда мы садимся в машину. — А папа полностью поправится?

— Обязательно, сынок, — завожу двигатель. — Он сильный.

— А ты… ты будешь каждый день за ним ухаживать?

Вопрос повисает в салоне авто, будто туча, готовая пролиться дождем. Я смотрю в зеркало заднего вида и встречаюсь взглядом со Степаном. Он тоже ждет ответа.

— Я буду делать то, что должна, — отвечаю осторожно. — Папа — часть нашей семьи. Даже если мы не живем вместе.

Федя кивает, удовлетворенный ответом. Степан отворачивается к окну, но я вижу, как расслабляются его плечи.

Дома я долго не могу уснуть. Ворочаюсь, смотрю в потолок, слушаю тишину. Мысли о Вике в квартире Глеба, о его разбитой машине, о том, как он смотрел на меня сегодня в палате, — все смешивается в клубок, который невозможно распутать.

Телефон вибрирует на тумбочке.

Я беру гаджет и вижу сообщение от Никиты.

“Привет! Как ты? Дети в порядке?”

Я смотрю на экран и понимаю, что не знаю, что ответить. Слишком много всего. Слишком сложно объяснить человеку, не имеющему отношения к моей семье, что такое стоять на пороге палаты бывшего мужа и чувствовать, как сердце разрывается на части от тревоги и жалости.

“Все хорошо, спасибо, что спросил”.

Никита: “Может тебе что-то нужно?”

Вера: “Спасибо. Пока справляемся сами”.

Никита: “Я заеду к тебе завтра”.

Вера: “Давай лучше в другой раз. Длинный день. Спокойной ночи”, — пишу и отключаю звук.

Накануне я отклонила его предложение о помощи. Потому что… это кощунство — привлекать к решению проблем бывшего мужа человека, который ухлестывает за его женой.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в тяжелый, тревожный сон, где Глеб снова стоит на крыльце с букетом роз, а я захлопываю дверь перед его носом. Снова и снова.

Утро приносит новые заботы. Нужно разбудить детей, накормить, отвезти в школу. Позвонить в больницу, узнать насчет операции. Связаться с юристом Глеба по поводу страховой. Решить, что делать с его машиной. И главное — не думать о том, что Вика могла вернуться.

Я звоню консьержке в доме Глеба. Та подтверждает: ключи сданы, чемоданы вывезены, посторонних не замечено. Выдыхаю. Хотя бы одной проблемой меньше.

Операция назначена на обед. Сразу из офиса я еду в больницу, одна, поручив моему папе забрать детей из школы.

Но как только захожу в больницу, жалею о своем решении приехать именно сейчас.

— Вот и ты, Верочка. Бегала от меня почти год, но теперь-то не отвертишься от разговора, — стоит напротив моя бывшая свекровь.

— Здравствуйте, Светлана Валерьевна, — тяжело выдыхаю, понимая, что теперь точно не убегу. — Я вас слушаю, — устало опускаюсь на диванчик в зоне ожидания.

— То есть… сама ты ничего сказать не хочешь? — смотрит на меня с осуждением.

И наверное, она права. Я ведь перестала даже сообщения писать ей. Мальчишкам еще говорю, чтобы звонили, да и мои родители их возят в гости к свекрам. Но сама я не могу себя пересилить и продолжать делать вид, будто мы все еще одна дружная семья.

Хватит.

Это родители Глеба, а не мои. Рано или поздно у него появится постоянная женщина, а значит, у его матери будет новая любимая дочь. Так зачем я буду поддерживать связь, что скоро оборвется?

— У нас все хорошо. Дети здоровы, спасибо, что поинтересовались. Все необходимое я вашему сыну привезла, — выпаливаю на автомате.

Свекровь сверлит меня взглядом, будто желает испепелить.

— Какая ты, Вера! — звучит горькое.

И мне становится не по себе.

— Какая? — усмехаюсь и на мгновение встречаюсь с ее взглядом, но не выдерживаю и отвожу глаза.

— Дерзкая!

— Правда?

— Как была в юности острая на язычок, так и осталась.

— Ну что вы, Светлана Валерьевна, сейчас я еще более дерзкая! — усмехаюсь я, глядя на женщину, которая была мне почти как мать пятнадцать лет.

— Я раньше так злилась на Глеба, что такую хамку себе отхватил, — вздыхает. — Но потом смотрела на то, как он тебя любит, на то, как ты за него заступаешься,