После развода. ( Не) Надейся вернуться - София Брайт

— Ага, — отвечает он, поднимаясь с подоконника и ложась в постель.

Федя, в отличие от брата, не скрывает эмоций, узнав об отце. Он очень сильно расстроился. Я обнимаю его, глажу по спине, шепчу утешительные слова. Говорю, что папа сильный, что все будет хорошо. Степан молча собирается в школу и не вмешивается в наше общение.

Проводив их, я иду собирать вещи для Глеба. Пижама, туалетные принадлежности, зарядка. Действия привычные, почти механические. Беру его любимый гель для душа, тот самый, запах которого когда-то сводил меня с ума, а теперь лишь щекочет нервы горьким воспоминанием. Кладу в сумку.

И в этот момент, среди тишины и привычных запахов нашего — моего — дома, меня накрывает. Не боль, не жалость. Гнев. Бессильный, яростный гнев.

Гнев на Глеба, за то, что так и не покинул мою жизнь, а теперь заставляет чувствовать эту чертову ответственность. За то, что своим саморазрушением поставил под удар хрупкое спокойствие наших детей.

На себя. За эту жалость, которая сбивает с курса. За то, что, несмотря ни на что, я уже мысленно составляю график дежурств у его кровати.

Звонок в дверь заставляет вздрогнуть. Я протираю лицо ладонями, делаю глубокий вдох и иду открывать.

На пороге стоит Никита. В руках у него бумажный стаканчик с кофе и небольшая бумажная коробка. Он смотрит на меня, и в его глазах — не упрек за вчерашнее, а тихая обеспокоенность.

— Я не звонил, чтобы не беспокоить. Но не смог не приехать, — говорит он просто, протягивая кофе. — Держи. И это, булочки из той пекарни, что ты хвалила. Для детей.

Я беру стаканчик. Тепло от него проникает в закоченевшие пальцы.

— Спасибо, — говорю сипло. — Но… сейчас не лучшее время. Глеб попал в аварию.

Никита явно удивляется, и первый его вопрос вызывает у меня острое желание расплакаться:

— Чем я могу помочь ему и тебе?

Глеб

— Как себя чувствуете? Голова болит? — спрашивает мужчина в белом халате, при этом светит фонариком мне в глаза.

— Гудит, — мой собственный голос звучит чужим, доносясь из какой-то далекой, темной трубы.

Когда я пришел в сознание, то не сразу понял, где именно нахожусь. Белый свет слепил, и на мгновение я решил, будто нахожусь в другом мире.

Но стоило об этом подумать, как перед глазами появился образ Веры, а следом за ним — боль в груди от ее слов.

Значит, жив… Но от этого не легче.

Слова Веры возвращаются ко мне не как звук, а как физический удар — тупой, разрывающий, где-то под грудной клеткой, поверх ломоты в ребрах и ключице. Это последнее, что я помню перед тем, как мир взорвался осколками стекла, а скрежет металла заглушил остальные звуки.

Кажется, я попал в аварию.

Но это почему-то не вызывает никаких эмоций. Думаю только о Вере и о том, что я довел ее до мысли бежать. Спасаться от меня.

Я пытаюсь пошевелиться, но накатывает волна тошноты, смешиваясь с головокружением. Все тело гудит, ноет.

— Вы помните, что случилось?

— Я… — все то, что было после разговора с женой, происходило как в тумане. Помню, что ощущение пустоты и окончательной потери накрыло меня так сильно, что я не хотел ничего.

— Я был за рулем.

— Да. И вам повезло, что удар пришелся со стороны пассажирской двери.

Повезло? Да разве это жизнь, когда те, кого ты любишь, презирают тебя и мечтают больше никогда не видеть?

Но разве я могу их винить в этом? Нет. Я сам просто разрушил свою семью.

Дверь в палату скрипит, отвлекая от горьких мыслей.

Врач ушел, и вместо него в палату проходит санитар с бесстрастным лицом, поправляет капельницу. Я хочу спросить, который час, но язык не слушается, тяжелый и ватный.

Мир снова плывет, и я проваливаюсь в тяжелый сон, где дорога уходит из-под колес снова и снова, а в зеркале заднего вида я вижу Веру, которая убегает от меня.

Я прихожу в себя от тихих голосов. Заставляю себя открыть веки. Лампы уже не режут так сильно глаза.

Вера стоит у окна, ее силуэт на фоне дневного света кажется таким светлым. Она будто ангел. Федя, краем глаза замечая мое движение, оборачивается. Его лицо, бледное от страха, искажает новая волна чувств.

— Как ты? — спрашивает Вера.

— Живой, — хриплю я.

— Завтра сделают операцию на ключице, — приближается к кровати и поправляет край одеяла.

Она не смотрит мне прямо в глаза, ее взгляд скользит по капельнице, монитору, но не по моему лицу.

— Спасибо, что приехала, — выдавливаю я.

— Разве я могла не приехать?

— Ну… вообще-то, теперь да…

Мы оба замолкаем, и наши взгляды встречаются.

— Ты мой близкий человек, — скашивает она взгляд в сторону. — Где еще мне быть? — пожимает плечами Вера. Детей привезу вечером.

— Не стоит пока… Зачем им видеть это?

— Прекрати, Глеб! Они волнуются за тебя. Им важно видеть, что ты в сознании.

Мне нечего ей возразить.

— Потом… не нужно ко мне ездить, — перевожу взгляд к потолку.

— Почему это?

— Брось, Вер. За мной тут ухаживают. А ездить в больницу к бывшему мужу — это утопия.

— Давай я сама разберусь, что я должна делать, а что нет. Ты что, не увидел автомобиль? — внезапно спрашивает она.

— Нет, — отвечаю сухо, без подробностей. Ни к чему ей знать, что я был не в себе. Пусть лучше думает, что водитель из меня никакой.

— Так нельзя, Глеб. Ты нужен детям, — говорит она сухо, отчеканивая каждое слово. — Перестань вести себя так, будто ты бессмертный и впереди сотни лет. Так что давай, сильно тут не залеживайся и поправляйся быстрее… — она делает паузу, подбирая слова, — хватит с них стрессов.

Вера прикрывает свою заботу детьми. Но я вижу по ее подрагивающим ресницам, что все-таки что-то еще значу для нее. Но это не приносит покоя. Скорее, наоборот.

— Ты мне лучше скажи, что тебе привезти?

— Все мои вещи в квартире.

— Я заеду, не волнуйся об этом.

— Я не знаю, где ключи, — впервые думаю о том, где мои вещи.

— С этим я разберусь. Кстати, я позвонила твоей маме… Она готовит для тебя обед… И позже они заедут с отцом.

— Спасибо, Вера, — во рту собирается горечь. Потому что… она мой самый родной человек, которого я снова потеряю, после того как выйду из больницы. И на этот раз навсегда.

— Не за что, Глеб. Ах да… По поводу работы не волнуйся. Тебя