После развода. ( Не) Надейся вернуться - София Брайт

— Бросьте! Вы же всегда мной недовольны были!

Свекровь поджимает губы, но в ее глазах вдруг проскальзывает что-то... неожиданное. Не осуждение, а усталость.

— Знаю, дочка, — вздыхает она и неожиданно садится рядом. — Знаю, что ты злишься. Имеешь право. Мой сын — дурак. Я тебе это еще тогда сказала, когда все случилось.

Я молчу, потому что не ожидала такого поворота. Светлана Валерьевна всегда защищала Глеба. Всегда.

— Хоть и злюсь я, что ты с отцом нас тоже вычеркнула из своей жизни, а звонки мои игнорируешь почти всегда, но сейчас не об этом, — она берет меня за руку, и я чувствую, как дрожат ее пальцы. — Вера, я старая уже. Мне для сердца такие встряски ни к чему. Я пришла просить тебя не о нем даже. О внуках.

— Я никогда не настраивала детей против вас, — говорю тихо. — Вы это знаете.

— Знаю. Ты хорошая мать. И жена была хорошая. Пока мой идиот все не испортил, — она смахивает слезу. — Но он сейчас там, под наркозом. А я сижу здесь и думаю: что, если не очнется? Что, если мы так и не успеем... помириться?

— С ним все будет хорошо, — перебиваю я, может слишком резко. — Операция плановая, врачи говорят, что прогноз благоприятный.

— Ты за него переживаешь, — свекровь смотрит на меня пристально. — Я вижу. Несмотря на все, переживаешь.

— Он отец моих детей, — отвечаю я заученной фразой, но в этот раз она звучит как-то иначе. Неискренне, что ли.

— Этого мало, Вера. Чтобы вот так сидеть в больнице, собирать вещи, приезжать каждый день. Ты простила его?

Я смотрю на свои руки, сжимающие ремешок сумки.

— Нет. Не простила. И не знаю, смогу ли когда-нибудь.

— А любишь?

Этот вопрос бьет наотмашь. Я поднимаю глаза на свекровь и вижу в ее не любопытство, а что-то похожее на мольбу. Будто от моего ответа зависит что-то важное.

— Я не знаю, — шепчу честно. — Я так долго заставляла себя не любить, что уже не понимаю, что чувствую на самом деле. Там, внутри, где-то глубоко, — я прижимаю руку к груди, — там, кажется, до сих пор больно. Но вместе с болью... что-то еще. Я не могу это объяснить.

Свекровь кивает, будто именно этого ответа и ждала.

— Значит, не все потеряно, — говорит она тихо. — Пока больно — не все потеряно.

Мы сидим молча, пока из операционной не выходит хирург.

— Операция прошла успешно, — устало улыбается он. — Пока он будет в реанимации. Как отойдет от наркоза, посмотрим, когда перевести в палату.

Свекровь с облегчением выдыхает, а я чувствую, как отпускает спазм, сжимавший горло все это время.

— Пойду, обрадую отца, — говорит она, поднимаясь. — А ты... ты зайди к нему, Вера. Не сегодня, так завтра. Но зайди.

Она уходит, а я остаюсь сидеть в пустом коридоре, глядя на часы и думая о том, что сказала ей. О том, что чувствую на самом деле.

Неделю спустя

— Мам, ну когда папа уже сможет к нам приехать? — Федя в очередной раз достает меня этим вопросом за завтраком.

— Когда врач разрешит, — терпеливо отвечаю я. — Ты же знаешь, ему нужно носить специальный корсет и разрабатывать руку.

— Но он же ходит! — не унимается сын. — И вчера по видеозвонку сказал, что ему разрешили прогулки.

— Прогулки — это не значит, что ему можно куда-то ездить, — вклинивается Степан, и я удивленно поднимаю брови.

За эту неделю старший сын неузнаваемо изменился. Он не только перестал игнорировать отца, но и сам пару раз ездил в больницу. Без меня. Просто садился на автобус и ехал.

А вчера я застала их с Глебом за разговором. Они гуляли во дворе больницы, сидели на лавочке и о чем-то спокойно беседовали. Степан даже улыбался.

— Степа прав, — поддерживаю я. — Папе пока рано куда-то ездить. Ему нужен покой.

— Но в его квартире никого нет, он там будет один. А если ему нужен уход, то можем поселить его в гостевом домике, — Федя строит жалобную мину. — Там даже мебель появилась! Папа мог бы пожить там, пока совсем не поправится. Мы бы за ним ухаживали!

Я замираю с чашкой в руке. Гостевой дом. За последние недели, пока Глеб был в больнице, строители действительно закончили отделку, и там даже появилась кое-какая мебель.

— Федь, это не так просто, — начинаю я.

— А что сложного? — он смотрит на меня своими честными глазами. — Дом есть. Папе нужен уход. Мы для этого есть у него. Чего не хватает?

Степан молчит, но я вижу, как он внимательно наблюдает за мной. Ждет моего решения.

— Это… — запинаюсь. — Не совсем уместно.

— Что именно? Он наш отец. Мы хотим, чтобы он быстрее шел на поправку. А дома это будет происходить гораздо быстрей.

— Вы как вообще себе это представляете? Мы с вашим отцом в разводе.

— Но ты же все равно ездишь к нему в больницу, — усмехается Степан.

— Потому что вашей бабушке мотаться к нему тяжело.

— И тем не менее ты не обязана это делать, — продолжает обличать меня Степан.

И он прав. Я не обязана ездить в больницу к бывшему мужу, но какого-то лешего продолжаю это делать.

В этот же вечер я звоню Глебу.

— Привет, — говорю в трубку. — Как ты?

— Твоими молитвами, — в его голосе слышится улыбка. — Вера, что-то случилось?

— Случилось, — вздыхаю я. — Федя требует, чтобы ты переехал в гостевой дом. Говорит, что там уже есть мебель и вообще все готово.

На том конце повисает тишина.

— А ты что думаешь? — осторожно спрашивает он.

— Я не согласна, — отвечаю твердо, и в голосе моем больше уверенности, чем в душе.

Глеб молчит. Слышу его дыхание в трубке, чуть тяжелее обычного.

— Я понимаю, — отвечает он наконец. И в этом “понимаю” нет обиды. Только принятие. — Федя — молодец, заботится. Но ты права, Вер. Это было бы... неправильно.

— Неправильно, — эхом отзываюсь я.

— Я найму помощницу, — продолжает он спокойно. — Уже разговаривал с агентством. Врач говорит, через пару недель смогу обходиться без помощи. Так что не переживай. И спасибо Феде передай. Скажи, что я очень ценю.

Он не давит, и от этого почему-то становится еще труднее.

— Хорошо, — говорю я. — Поправляйся.

— Вера.

— Что?

— Ты завтра приедешь?

Сердце делает кульбит. Я смотрю на часы. Полдесятого вечера. Дети спят. За окном темнота. Я устала за день так, что ноги гудят. Но в больнице сейчас, наверное, тихо, и он там один,