Развод. Ты спал с нашим психологом - Кира Роуз

— Я сам иногда заранее грублю, — признаётся сын. Смотрит в стол, не на меня. — Жду, что ты начнёшь, и уже… Ну, у друга мог телефон взять. Не захотел. Думал, опять объяснять, почему не еду.

Я хочу сказать, что всё равно нужно было предупредить, но он уже кивает: знает. Спрашиваю, как тогда договориться на следующий раз.

— Я могу время написать, — отвечает он. — Только ты тогда не начинай звонить. А то я сообщил, а ты всё равно: где ты, что ты…

Хочу возразить, что далеко не каждый раз так делаю. Но ссору мы оба помним. Обещаю не звонить бесконечно, если предупредил, где он и когда вернётся. Сын кивает, ещё не улыбается. За ужином сам берётся резать помидоры, кладёт на стол чеснок. Я сразу говорю: столько не надо!

— Я сам буду есть, — ворчит Кирилл. — Мам, хоть чеснок можно без согласования?

Смеюсь, отдаю ему чеснок. Позже сын рассказывает о соревнованиях — тренер предлагает попробовать, он пока сомневается. Я уже открываю рот с советом, но Кирилл продолжает, рассуждает сам. Потом выбираем фильм. Он грозится отложить мой вариант на время, когда за мной приедут пришельцы. Возмущаюсь, всё же соглашаюсь на космос и прошу объяснять непонятное. Он садится рядом, рассказывает, чего хочет от следующих тренировок. Фильм пока так и не включаем.

В субботу Кирилл звонит бабушке. Я ухожу на кухню, чтобы не слушать. Возвращаюсь за книгой и слышу, как он сердито говорит, что не собирается снова обсуждать, почему мама трудная. Останавливаюсь у двери, затем всё-таки беру книгу и выхожу. После звонка сын сам сообщает, что рассказал ей про отцовскую просьбу молчать и про записи.

— Она опять начала, что папа всегда о нас думал. Я не выдержал. Сказал, как он просил меня ничего тебе не говорить. И как давал твои слова без остального. Пускай у него теперь спрашивает.

Хочется сказать, что правильно сделал, но сын совсем вымотался после звонка. Спрашиваю, чего сейчас хочет. Отвечает: поесть. Делаю бутерброды, сажусь рядом. Он ест, показывает мне что-то смешное в телефоне. Я смотрю, хотя думаю о том, что сейчас услышала его бабушка.

Свекровь звонит вечером, я выхожу в прихожую. Спрашивает о Кирилле, потом долго молчит. Собираюсь уже попрощаться, когда слышу:

— Даша, я должна перед тобой извиниться. Павел мне иначе всё рассказывал. Я ему поверила, а тебя даже не спросила толком.

— Конечно, можно, — отвечаю я и сажусь рядом. — Кирилл, ты можешь к нему ездить. Я не собираюсь вам мешать.

— И не надо говорить, что я теперь понял, кто хороший. — Он ждёт, пока я кивну. — Я всё равно к нему хочу. Просто тут тоже хочу быть.

Обнимаю за плечи. Кирилл сначала напрягается, потом сам придвигается ближе. Я держу, пока не начинает ворчать про Жаннину раскладушку: скрипит ночью, пора что-то решать с мебелью. Смеюсь, вытираю глаза. Он делает вид, что не замечает, спрашивает, что будем есть.

С Павлом отдельно договариваемся о продлении, окончательные бумаги ещё впереди. Кирилл ездит к нему, приходит своим ключом. Я освобождаю ещё одну полку. Бывает, замечание уже готово, а я боюсь произнести: вдруг опять уйдёт. Потом он сам просит не мешать ему делать уроки, и я сержусь. Всё-таки отвечаю, мы спорим, а вечером ужинаем вместе. Утром сын спрашивает, куплю ли ещё тот хлеб, который ему понравился.

В октябре звонит Лариса: независимая проверка центра закончена, заключение можно прочитать. Отпрашиваюсь на работе, еду к ней и вдруг ловлю себя на страхе. Столько месяцев собирали документы, а я до сих пор жду: сейчас объяснят, что сама разрешила, сама подписала. На лестнице останавливаюсь, заставляю себя идти дальше.

Лариса отдаёт мой экземпляр. В перечне всё знакомое: договоры, согласия, выгрузки, полная февральская запись и отрывок, переданный Павлом, история использования материалов. Я спрашиваю, проверили ли именно полный файл. Она показывает нужную строку: да.

Читаю про скрытый конфликт интересов, нарушение конфиденциальности, передачу сведений мужу. Возвращаюсь к началу: Виктория знала о собственной заинтересованности и продолжала консультировать нас. Ниже отдельно про мои личные материалы. То, что мы пришли как семейная пара, не давало ей права пересылать ему всё, что я рассказывала наедине.

— Значит, я всё-таки не… — Я останавливаюсь, закрываю лицо ладонями. — Господи, Лариса, сколько раз я пыталась объяснить, что не отказывалась от детей! Мне уже самой казалось, что, может, я действительно всё сказала так…

Адвокат начинает отвечать, но я прошу дать мне минуту. Я сейчас не могу слушать ни о дальнейших шагах, ни о возможных требованиях. Мне хочется закричать на тех, кто убеждал меня быть спокойнее, правильнее, внимательнее к чужой точке зрения. Я плачу от облегчения и злости. Всё это время они видели, как я старалась, и пользовались тем, что я рассказываю.

— Только мои ошибки здесь настоящие, — говорю, когда могу снова смотреть на листы. — Я кричала на Кирилла. Я говорила про усталость. Это не исчезло.

— И не должно исчезнуть, — отвечает Лариса. — Проверяли обращение с материалами и заинтересованность специалиста. Чтобы признать нарушение, вы не обязаны оказаться безупречной матерью.

Я ещё раз перечитываю ту часть, где говорится о передаче материалов. Год назад сама заполняла у Виктории документы, боялась не так написать причину обращения. Спрашивала, точно ли можно говорить всё. Сейчас хочу показать ей её же обещания, спросить, как она потом смотрела мне в лицо. Убираю ладонь с текста: я закрываю нужную строку и каждый раз ищу её заново.

В части об управлении — Константин. Недостаточно тщательно проверил апрельское предупреждение о выгрузках. Я читаю медленнее, хочется тут же напомнить всё, что он сделал потом. Но в апреле он получил предупреждение и не настоял. Я ведь сама всё ещё сержусь на него за это. Закрывать страницу только потому, что теперь люблю его, не буду.

Константину звоню у машины. Он уже знает о завершении проверки. Спрашиваю, читал ли ту часть, где о нём, и жалею о вопросе: конечно, читал. Мужчина отвечает, что да. Молчит, потом просит кого-то за дверью подождать пять минут.

— Ты можешь перезвонить позже, — предлагаю я. Мне важно, чтобы он действительно имел возможность, а не угадывал правильный ответ.

— Сейчас хочу услышать тебя. Как ты?

— Я плакала, — отвечаю и едва не начинаю снова. — Костя, я ведь всё уже знала. А сейчас прочитала… Они тоже проверили, понимаешь? Я столько раз думала, что сама виновата.

Он слушает, не начинает рассказывать,