Аморальные - Алайна Салах

35

Бля-я… Последнее невыебанное Эммой место у меня осталось — мозги. Так и за этими маманя с утра пораньше припёрлась.

— Я выйти могу, если что… — Эрик тут же подрывается.

— Не надо, нахер, — отмахиваюсь и встаю. — В конференц-зале с ней посидим. А то тут кресла дохуя удобные.

Анька хоть и с серьёзным лицом стоит, а сама пялится с любопытством. Как будто не ожидала, что у меня мать может быть.

— Константин Викторович, для вас кофе в конференц-зал принести? — чирикает.

— Да, тащи, — киваю и в приёмную за ней выхожу.

Маманя, как меня увидела, губы поджала и подбородок задрала. Не похоже, что с повинной пришла — уж больно дохера нарядилась. Я ж её как облупленную знаю. Если бы прибедняться решила, притащилась бы в халате и с тонометром подмышкой. Ещё бы в обморок могла ебнуться для верности.

— Ты тут, что ли, сидеть собралась? — я на дверь конференц-зала киваю. — Вставай. Или особое приглашение надо?

Она с недовольным видом зад с кушетки подняла, косметичку сжала и за мной потопала. Как будто, сука, одолжение сделала. Ещё слова не сказала, а я уже разъебать её готов. И похуй, что две недели с лишним её не слышал.

Заходим, за нами Анька шуршит с подносом. Там две чашки кофе стоят и конфеты. Сука, маманю теперь пинками отсюда не выпрешь. Эта обожает халяву и когда вокруг неё скачут.

— Спасибо, — кивает царственно и чашку к себе подтаскивает.

Со стороны прямо королева английская: спину держит под углом девяносто и даже мизинец оттопырила, когда кофе отхлёбывает. Перед кем концерт ломает — хуй пойми. Аньке похуй, а я как будто не в курсе, что у себя дома она жареную мойву прямо с башкой жрёт и компотом запивает.

— Чего пришла? — спрашиваю, как только Анька за дверь съёбывает.

— Это так ты гостей встречаешь? — фыркает с претензией.

У меня колокол тут же звенеть начинает. А это только первая её фраза.

— А у меня че, блядь, день рождения?! — рявкаю с психу. — Не была бы родственницей — я бы тебя из приёмной пинками попёр за то, что без предупреждения заявилась.

Мать ощеривается за секунду и глазами начинает сверкать по-сучьи.

— Ты чего разорался-то? Я к тебе вроде приехала по-человечески, никаких скандалов не устраиваю.

— Ещё бы ты у меня в офисе скандал закатила. Быстрее говори, что хотела. Мне работать надо.

— Даже полчаса не можешь выделить, чтобы с матерью поговорить? Как с этой жить стал, так всё, мать совсем не нужна стала?

Я аж вперёд подаюсь от такого намёка.

— Ты о чём, блядь?

— Про сожительницу твою, которая тебя против меня настроила, — маманя выплёвывает. — Мужики все идиоты как один. Что отец твой был, что ты. Мать ведь ценить надо, потому что она мать! А эти письку послаще увидят, и всё, мозги набекрень. Думаешь, я не знаю, для чего она тебе в уши дует? Чтобы ты от меня подальше держался и все деньги только ей были. Так и очнёшься и без матери, и без штанов. Обует тебя, дурака.

Хуй знает, как этот понос словесный до конца дослушал. Я-то думал, она за пару недель мозги хоть чуток напряжёт, а нихуя. Заявилась, чтобы опять говна раскидать. Может, реально крыша у неё потекла? Я уж и так её в последний раз загасил, но она ещё больше начала выёбываться.

— Ещё хоть слово против Эммы вякнешь, я тебя за шкирку возьму и нахуй с балкона спущу, — цежу сквозь зубы. — Усекла меня?

У меня ебальник, видать, бешеный, потому что маманя сразу труханула.

— Вот она как тебе мозги промыла… — лепечет, вытаращив глаза.

— Да тебе, блядь, вечно виноватого надо найти! — кулаком по столу ебашу. — Полжизни батя у тебя говном был, потом я, теперь Эмма. А ты сама-то что из себя представляешь?! Хули ты сделала, чтобы с тобой кому-то время охота было проводить? Только ноешь, блядь, и бабки клянчишь. И всё-то тебе дохуя должны, как будто ты лялька или ипотека! Говори быстро, чего припёрлась, и вали нахуй отсюда.

Эта в кресло вжалась и глазами заморгала, как будто заревёт. Вот как, блядь, с ней нормально общаться? Она либо говном брызгает, либо ноет.

— Домработница зарплату требует. И ведь, скотина, знает, что у меня с деньгами проблемы, и всё равно…

Я на неё пялюсь в ахуе, гадая, угорает она или всерьёз. Теперь домработница у неё сука, потому что бабки за работу хочет. А то, что она уже давно в курсе, что платить будет нечем — это похуй.

— А ты чем раньше думала-то? Тебя, блядь, хоронить скоро, а ты всё под пиздюшку косишь. Сама теперь разъёбывайся.

— А что мне делать-то сейчас? — скулит. — Она орёт, деньги требует. Говорит, что больше ни дня не выйдет.

Я морду руками закрываю и ржу в голос. Бля-я-я. Родственники у меня, сука, как из кунсткамеры. А я, помнится, пиздюком ещё ревел и на батю быковал, когда он с ней разводился. Да это чума ещё похлеще Эриковской.

— Работать пиздуй, ёбтэ, — говорю и встаю. — Нет других вариантов.

— Костя! — она следом вскакивает и давай в голос реветь. — Костя, пожалуйста… Не бросай меня… Мне страшно… Я ведь всю жизнь не работала… Кому я теперь нужна буду? А Мила придёт с утра, мы хоть разговариваем… Я постараюсь меньше проблем тебе доставлять… Только, пожалуйста, не бросай. Ты ведь единственная моя семья. Больше никого не осталось.

Я пару секунд пялюсь на её перекошенное лицо и, матюкнувшись, пиздую на выход. Устроила концерт, корова старая. И главное, нет бы с самого начала нормально зайти. Мол, Костя, ты мой единственный сын, а я овца, которая берегов не видит и нихуя в этой жизни не умеет, но вот такая как есть. Другой матери у тебя нет, поэтому дай бабок. Так хоть честно бы было. Но нет же, блядь. Надо было сначала всех вокруг обосрать, а потом сопли на кулак наматывать. А вот хуй ей теперь. Пусть ещё голяком посидит.

В кабинет захожу и в кресло падаю. Всего пять минут вместе с ней — и как будто смену у станка отъебашил. Пиздец, конечно, маманя кровопийца.

Эрика в кабинете нет, чтобы пар спустить, поэтому я Эмме набираю.

— Привет! — тянет, как будто проснулась только что.

— Ты дрыхнешь, что ли, до сих пор? — усмехаюсь.

— Да, валяюсь. Сегодня ехать никуда не надо. Как дела?

— Маманя только что заявилась.

— Ого! Приехала помириться?

— Ага, блядь. Бабок клянчить. С порога наехать