Развод. Ты спал с нашим психологом - Кира Роуз

Тянусь к ней, Полина отступает к столешнице. Меня так обижает это движение, что я едва не ухожу. И она тоже? Я всем уже так надоела? Вцепляюсь в ручки пакета, спрашиваю, что я сейчас сделала. Дочь смотрит на меня, не верит, что придётся объяснять ещё раз.

— Ты же всё мне рассказываешь! — Полина уже плачет, злится, вытирает лицо рукавом. — Что узнала, что он сказал, что эта женщина написала. Я слушаю, мне за тебя больно. Потом звонит папа. Я спорю с ним, он обижается. И ты спрашиваешь, что он ответил! Мам, а мне когда жить?

— Полина, я… Мне больше не с кем было… — Я почти тянусь к ней, но не могу дотронуться после всего, что сказала.

Умолкаю. Есть Жанна, Лариса, Константин. А я только что сказала дочери, будто больше никого нет. Потому что Полина всегда брала трубку, даже ночью. Я могла переслать ей сообщение и тут же начать звонить, ждать, когда прочитает. Вспоминаю и не могу посмотреть ей в лицо.

— Я не могу быть у вас психологом, — говорит она уже без крика. — И судья я тоже не могу. Вы оба ждёте, что я скажу: ты прав, ты хороший, всё виноват другой. Я дочка. Я хочу иногда просто домой к тебе прийти.

Отворачиваюсь, стараюсь не заплакать при ней. Стоит заплакать — Полина начнёт утешать, уже не сможет сказать, что сердится. А я и сейчас ужасно хочу, чтобы она подошла, обняла. Дочь забирает пакет, просит сесть, сама уберёт. Я сажусь, впервые не пытаюсь заставить её смягчить сказанное.

— Ты права, — произношу наконец. — Я рассказывала тебе слишком много. И ждала, что ты меня поддержишь каждый раз. Прости.

Она не отвечает сразу. Я тоже не добавляю объяснений про одиночество и боль. Мне хочется, чтобы дочь немедленно обняла меня, сказала, что всё хорошо. Но ей сейчас совсем не хорошо. И я сама слышала, как она сказала: сколько можно.

— Я тоже ошиблась с Константином, — признаётся Полина спустя несколько минут. — Когда папе сказала. Хотела, чтобы он понял, что ты уже не одна, что не сможет… В общем, думала, защищаю. А получилось хуже.

Помню, как тогда злилась на неё. Должна была понять, не говорить отцу! Но я сама рассказала ей о Константине, о наших ссорах. Просила поддержки, а потом сердилась, когда дочь пыталась помочь по-своему. Мне всё труднее слушать её и не начинать оправдываться.

— С папой я сама, — говорю. — Не отвечай ему про меня. И мне не надо пересказывать, что он говорит. А документы… я Ларисе буду их отправлять. Полин, прости. Правда. Я совсем не думала, как тебе с этим жить.

— Только не так, что «я просто новостью поделиться», — просит дочь. — А потом опять час говорим, что папа сделал.

Мне хочется возразить, что новостями-то можно делиться. Но ведь она права: я так и начну. Обещаю следить за собой. За столом Кирилл рассказывает, что в школе поменяли расписание, мы слушаем. Я несколько раз хочу спросить об отце, но вспоминаю, что только что пообещала. Сегодня мы едим вместе. Можно хотя бы поужинать.

Через несколько дней Кирилл пишет, что возвращается к Павлу. У сестры до школы ехать дольше, тренировочные вещи дома, и ему надоело занимать её комнату. Я читаю сообщение на работе. Вчера думала, что позову к себе, предложу пожить, а теперь пытаюсь не услышать в его решении отказ от меня. Пишу, что буду рада увидеться после тренировки. Он отвечает: «В пятницу зайду».

Полине звоню вечером, спрашиваю, выспалась ли наконец. Дочь смеётся: брат оставил тарелки по всей комнате. Рассказывает про учёбу, я — про новую книгу, которую сдала. Когда кладу телефон, понимаю, что ни разу не спросила, что ей говорил отец. Хорошо поговорили. И всё равно хочется плакать: неужели раньше для такого разговора у нас не было времени?

Павел говорит, что я жестокая. Хочется спросить, каким он был с нами последние месяцы, но я заканчиваю звонок. Он хотел, чтобы я помогла с сыном, я не согласилась. Объяснять ещё час, почему не согласилась, не буду. Кладу телефон подальше, потом всё-таки проверяю звук: дети могут позвонить.

На следующий вечер приезжает Константин. Днём предупредил, что задержится до половины восьмого, спросил, удобно ли мне. Я успела закончить правку, приготовить ужин. Открываю, а он стоит передо мной усталый, без обычной улыбки. Сразу обнимает, долго не отпускает. Я ещё не знаю, что случилось, но уже боюсь спрашивать.

— Поесть будешь? — спрашиваю, забирая у него мокрую куртку.

Он кивает, идёт за мной на кухню. Я ставлю перед ним рыбу, спрашиваю, как день, и сразу понимаю, что не надо было. Константин садится, несколько секунд смотрит в тарелку. Меня уже пугает это молчание, я дотрагиваюсь до его плеча.

— Отказали. Тот крупный заказчик, который ждал. Сегодня прислали окончательное решение. — Он отодвигает тарелку. — Чёрт, никак не могу… Даша, я очень рассчитывал, что они останутся.

— Костя, если не хочешь сейчас… — начинаю, и он сразу перебивает. Я не успеваю даже убрать руку с его плеча.

— Хочу! — Он отвечает слишком резко и сам морщится. — Прости. Я после письма весь день хожу и объясняю, что будем делать дальше. Людям надо понимать. А у меня самого в голове пока только: ушли. Всё, ушли. Столько лет с ними работали… Ещё две организации отложили программы. Теперь придётся считать, от чего отказываемся мы.

Я отхожу, сажусь напротив. Константин никогда при мне так не говорил — резко, без попытки убедить, что всё под контролем. Я понимаю, сколько лет он отдал центру. Представляю, как закрыли бы книгу, которую я вела с начала, и сразу поправляю себя: он рискует гораздо большим. Всё равно помню, как в апреле просила его помочь. Мысль приходит сама, и мне становится стыдно за неё.

— Если бы я не подала жалобу, они бы продлили?

— Только не начинай, что тебе надо было промолчать, — резко отвечает он. Я отдёргиваю руку от стола, будто он коснулся меня. Константин смотрит настороженно, а меня уже злит его тон. Я ещё ничего не сказала, а он заранее решает, что я имею в виду.

— Я не собираюсь ничего забирать! — выпаливаю. — Я тебя спрашиваю. Ты теперь смотришь на меня