После развода. ( Не) Надейся вернуться - София Брайт

— В своей комнате. Не вышел, — отвечает Глеб, возвращаясь к сковороде. Его плечи напряжены. — Говорит, не голоден.

Я прохожу на кухню, чувствуя себя чужой на собственной территории. Это моя кухня, мои дети, мой бывший муж у моей плиты. А я словно гостья, нарушившая уютную семейную сцену.

— Мне нужно с ним поговорить, — я направляюсь к лестнице.

— Вера, подожди, — Глеб отставляет сковороду в сторону и делает шаг ко мне. — Давай сначала поговорим мы. Ты же только пришла. Или… тебе нужно срочно куда-то еще? — в его голосе ядовитая смесь ревности и уязвленного самолюбия.

Федя замирает, его взгляд перебегает с отца на меня. Радость с его лица смывается, сменяясь испугом.

— Пап, мам, все нормально? — тихо спрашивает он.

— Все нормально, сынок, — тут же говорит Глеб, не сводя с меня глаз. — Мама просто устала. Иди, пожалуйста, в гостиную, включи мультики. Мы сейчас стол накроем.

Федя нерешительно соскальзывает со стула и выходит, бросая на нас тревожный взгляд.

Мы остаемся одни. Шипение масла на плите — единственный звук, нарушающий тишину.

— Ты где была? — прямо спрашивает Глеб, вытирая руки о фартук.

— Это не твое дело, Глеб, — отвечаю я с той же прямотой.

— С Никитой? — он не отступает. — Федя в восторге от “дяди Никиты”. А сейчас ты приезжаешь домой в новом платье, с букетом… Это его букет?

— Да, — не вижу смысла врать. Вранье сейчас будет выглядеть еще хуже. — Мы выпили кофе. На отдыхе он был очень добр ко всем нам.

— Добр, — передразнивает он меня, и в его глазах вспыхивает знакомый огонь. Тот самый, что зажигался, когда он был в ярости. — И что, Вера? Он добр и заслуживает нового платья, а я — козел, который только и может что строить для тебя домик и кормить детей? Это так теперь работает?

— Работает то, что ты разрушил нашу семью! — не выдерживаю я, повышая голос. — А теперь приходишь и делаешь вид, что ничего не произошло? Что ты можешь просто вломиться сюда и собрать семью за ужином? Ты не имеешь на это права!

— Я имею право быть отцом своим детям! — он тоже кричит, срывая с себя фартук и швыряя его на стул. — А ты… ты везешь их на море, знакомишь с каким-то… чужим мужиком, а потом идешь с ним на свидание! Пока я тут, один, ломаю спину, чтобы закончить то, о чем мы с тобой мечтали!

— Это не свидание! И этот чужой мужик проявил к нам больше человеческого участия за один день, чем ты за последние полгода, если не считать твоих попыток откупиться стройкой!

Мы стоим друг напротив друга, тяжело дыша. Годы совместной жизни, любви, ссор — все это висит между нами невидимой завесой. Мне вдруг становится до боли жаль и его, и себя. Мне тошно оттого, что мы докатились до криков и выяснения отношений.

— Ты хочешь меня заменить, — говорит он уже тише, и в его голосе слышится не злость, а горькое, безнадежное понимание. — Найдешь им нового папу. А я… я останусь тем козлом, который платит алименты и которого навещают по графику.

— Никто их у тебя не отнимает, Глеб! — выдыхаю я. — Но ты не можешь через них вернуть меня! И ты не можешь через этот домик вернуть наше прошлое! Оно сгорело! Ты его сам спалил! А я… я просто пытаюсь выжить. И если общение с нормальным, адекватным человеком, который не предавал меня, помогает мне в этом, то я имею на это право!

Сверху раздается громкий хлопок. Это Степан, видимо, хлопает дверью, давая понять, что слышит все. Напоминание о том, что наши взрослые войны калечат детей.

Глеб отворачивается, проводит рукой по лицу. Когда он снова смотрит на меня, в его глазах только усталость и та самая пустота, которую я заметила в день развода.

— Хорошо, — говорит он глухо. — Хорошо, Вера. Я понял. Я… заберу Федю после ужина, если позволишь. Отвезу к себе. Пока… прогуляюсь.

Он выключает сковороду и направляется в коридор.

— Глеб, подожди, — зову его. Эта его внезапная капитуляция пугает больше, чем гнев. — Поешь с детьми. Ты же для этого и пришел.

Он смотрит на меня с недоверием.

— А ты?

— Я поднимусь к Степану. А потом… потом, может быть, присоединюсь. Договорились?

Он долго молчит, изучая мое лицо, ищет подвох, иронию, но не находит.

— Договорились, — наконец кивает он.

Я поднимаюсь наверх. За дверью комнаты Степана мертвая тишина. Стучу.

— Войди, — раздается его голос.

Он сидит на кровати, в наушниках, но музыка не играет. Он просто сидит, уставившись в стену.

— Степ, — сажусь рядом.

— Я все слышал, — говорит он, не глядя на меня. — Он опять давит на тебя.

— Нет. На этот раз, кажется, не давит. Он просто… скучает. И боится потерять вас окончательно.

— А ты? — он поворачивает ко мне лицо. Его глаза взрослее его лет. — Ты скучаешь?

Этот прямой вопрос обезоруживает.

— Иногда. По тому, что было. Но не по тому, что стало. И не по тому, кем он оказался.

— А этот… Никита? Он… он нравится тебе?

Я долго думаю, прежде чем ответить. Потому что Степан заслуживает правды.

— Он мне нравится как человек. С ним спокойно. Он не причиняет мне боли. Но это не значит, что он займет место вашего отца в моем сердце или в вашей жизни. Сердце… оно не так устроено. В нем могут быть разные комнаты. И одна, самая большая, всегда будет занята вами двумя. Другая… она сейчас пустует. И, может быть, когда-нибудь там появится кто-то новый. А может, и нет. Но твой папа навсегда останется в еще одной комнате — той, где живут воспоминания о всем хорошем, что у нас было. А по соседству — обида и боль.

Степан молчит, переваривая мои слова.

— Я не хочу, чтобы он страдал, — неожиданно говорит он. — Но я не могу его простить. И я не хочу, чтобы ты возвращалась к нему. Потому что тогда это будет значить, что можно вот так вот поступить, а потом просто… вернуться обратно, будто ничего не было.

— Я не вернусь к нему, Степан. Я обещаю тебе. Мы с папой теперь — это только вы, ваши отношения. А я… я буду искать свой путь. Отдельно от него. Но это не значит, что мы должны враждовать. Спустимся вниз? Папа и Федя ждут.

Он нехотя кивает.

Мы спускаемся в кухню. Глеб и Федя уже сидят за столом. На моей тарелке тоже лежит порция золотистой