Оставь свою жалость для (себя) меня - Майя Тень

— Ли-ика! Сарматова Лика Игнатовна! Моя несостоявшаяся невестка! Ты ж моя хорошая, похудела, похорошела, хотя нет, слишком угловатая. Наши парни любят таких, а, Жор? — повернул Новиков голову в сторону двухметрового амбала, самого грубого из тех, с которыми мне приходилось контактировать.

— Ничё такая, парни уже облизываются, — отозвался Жора.

— А ну, покажи-ка ее во всей красе неписаной, — неприятно гоготнул Новиков.

Мое «Нет, пожалуйста» потонуло в глубине мерзкого смеха Новикова-старшего и «в словах «Минутку, Хозяин» того, кого Новиков назвал Жорой.

Тряпка, что раньше была моим платьем, с треском разорвалась под натиском ладоней Жорика и я осталась стоять в одном нижнем белье.

— Опусти руки и не смей прикрываться! — голос Новикова заставлял дрожать, руки сами бессильно повисли, а из глаз, как бы я не старалась сдержаться, покатились слезы.

Впрочем, Новикову было аболюстно наплевать на мое состояние.

— Красиво, — резюмировал он, ломая меня своим взглядом, рассматривая рот, нос, груди, ягодицы, ноги. — Но не до такой степени, чтобы стоить чьей-то жизни.

Чья жизнь? Я не могу ничего понять. Хочу попросить объяснения:

— Я не понимаю, о чем вы…

Мои слова прозвучали еле слышно, гораздо тише пощечины, которая обожгла щеку сразу вслед за ними.

— О Никите, красавица. Дорого же ему обошлось твое тело.

— Я… я не знала, что он умер. Я… мои соболезнования…

Не знаю, что и зачем я бормотала, будто мои слова кому-то были интересны, но теперь уже левая щека почувствовала, насколько тяжелой может быть рука Новикова.

Щеки горели, слезы текли безостановочно.

— Твой отец постарался, девочка.

— Мой папа?

Мгновение не могла понять, о чем он. О том, что папа причастен к смерти Никиты? В груди шевельнуось что-то теплое, губами я улыбнуться не смогла бы — все болело после удара Новикова, но сердце благодарно сжалось, подумав о папе. Ему было не все равно! Он отомстил!

Правда, третья пощечина мигом выбила желание улыбаться и радоваться.

— А теперь, Лика, я буду тебя уничтожать. Только не как Никиту — быстро и нешумно, а медленно, смакуя, растягивая удовольствие на месяца…

Что я могла сказать, если за каждую реплику Новиков ударял меня? Просто спросила:

— Убьете?

— Не так быстро, девочка. У меня много козырей, я тебе такие приключения приготовил, ухх! Любая позавидует. Или не позавидует.

— А вы не боитесь, что люди моего отца…

— Нет никаких людей твоего отца, Лика. И отца твоего нет. Единственное препятствие — Егор будет ликвидирован со дня на день. Затем дождемся, когда огласят завещание, сделем так, что "было вашим— станет нашим". А затем и в тебе надобность отпадет. А пока … пока разлекайся, Лика, наслаждайся жизнью и моими мальчиками. А ты, Жора, — повернулся к своему бугаю этот больной бандит, — сделай так, чтобы девочка приняла душ и ужин чуть сытнее сообразите, девка-то совсем хила, а пацаны у нас здоровые

Если б у меня была уверенность, что откажись от еды, то моя слабость достигнет такого предела, что умру от голода, я б так и сделала. Но, естественно, этого бы не случилось. Потому что держали впроголодь, но не до смерти. Так что я не отказалась от бульона и на этот раз свежего хлеба, что принес Жора. Он смотрел с усмешкой, как я ем, вероятно, в его мозгу дебила уже рисовались какие-то неприличные картинки, впрочем, в моем не совсем умном мозгу тоже — например, как я кусаю причинное место кого-то из них. Да, противно, да, до тошноты, зато получаю злое удовлетворение хотя бы в «эротических фантазиях».

И только когда теплая еда удобно уместилась в желудке, который благодарно успокоился, не наливался тяжестью и не болел, я начала дергаться как тигр в клетке.

Когда они зайдут?

Сколько их будет?

Что сделают?

Как попросить, чтобы сразу убили и не мучали?

Затем полное осознание того, что вопросы так и останутся без ответа привело к тому, что мозг просто отказался думать об этом и переключился на более приятные вещи.

Папа! Вот что стало для меня открытием. Если б я могла отсюда вырваться, первым делом навестила б его она кладбище. Оказывается, как много мне надо было ему сказать… Для моего же блага он молчал. Ни словом не обмолвился о том, что сделал с сыном Новикова.

Он любил меня! Не любил бы — не пошел бы на преступление, тем более против Новикова.

Это я, глупыш, не понимала, спорила с Егором, даже когда он в свойственной ему грубой манере осаждал, переубеждал меня, ругался, а потом начинал наказывать просто взглядом. Его глаза явно говорили: твое счастье, что отец рядом. Если б не он — я б не стал с тобой церемониться.

…Интересно, что сейчас делает Егор? Как они ладят с «Ликой» — моим двойником?

Впрочем, после сегодняшнего двойниками мы быть перестанем. После того, что люди Новикова со мной сделают, я уже не буду Ликой.

Не знаю, кем буду.

Но не Ликой

Возможно, сойду с ума — неплохо, как по мне.

Черт, ну неужели нет никакого выхода? Тщательно исследую подвал — только глазами разумеется, хотя это сделано мной не менее ста раз. Новиков не так глуп, что оставлять шанс на побег. Ни малейшего шанса.

Я еще час или два маюсь в клетке. Если сначала теплый супчик успокоил дрожь, то чем больше проходило времени, тем больше меня начинало колотить. А когда чуткий в полутьме слух уловил еле заметное движение, я просто разревелась как маленькая девочка: мамочки, сейчас начнется…

Сколько раз за эти дни я мечтала вырваться из клетки? Сколько раз я это представляла? А теперь?

Когда Жора и еще двое открыли дверцу, я инстинктивно отпрянула и забилась в самый дальний угол. Никогда! Ни за что! Я не хочу отсюда выходить… Я умоляла, плакала, получая в ответ только насмешки и грубые толчки. Наконец, когда Жоре надоело со мной возиться, он просто схватил меня за лодыжку и поволок к дверцу клетки.

Ослепнуть.

Оглохнуть.

Все, что угодно, но только бы не видеть это.

Как срывают одежду.

Как валят на пол.

Как Жорин или другой потный неприятный торс прижимается к моей груди.

Как грубые пальцы сжимают соски.

Кричу от боли. Или от унижения.