Оставь свою жалость для (себя) меня - Майя Тень

И в этом же кабинете были произнесены те слова, за которые я возненавидела его.

— Эти подонки рано или поздно ответят за то, что сделали с тобой. А ты — соберись, Лика. Сарматовы сильные. И не нуждаются в жалости.

Нуждаются! Каждый, кто оказался в сложной ситуации нуждается, чтобы его пожалели, приласкали, а уж потом он опять сможет собрать себя целого. Малыш с больными лапками нуждался в жалости и лечении? Да! Пищал и просил, просто умолял о помощи! Стал от этого слабым? Как же, вылечился и вырос в хитрого манипулятора! Почему мне нельзя было сделать так же? Почему я должна была быть сильной тогда, когда хотелось просто лечь и умереть?

Убираю непрошеные слезы. Подхожу к гостиной. Серый диван с мягкими подушками. Огромные окна, зашторенные плотной бордовой тканью. Отодвигаю их в сторону, хочу впустить свет в огромную гостиную. Только пока я ходила, предаваясь воспоминаниям, стало вечереть и вместо света только мрак, таинственный, тревожный заглядывал в окна. Каждый шорох заставлял вздрагивать — то ли ветер за окном играл с занавесками, то ли что-то другое пробуждало старые страхи. Хотелось все закрыть, захлопнуть, схватить свою сумку и убежать.

«Твой отец хочет убить нас. Надо бежать, бежа-а-ать…»

Страшный шепот из глубин подсознания снова добрался до сознания, заставляя дрожать.

Поддавшись иррациональному ужасу, я уже решаюсь позвонить Егору, сообщить, что не буду здесь жить, не могу, не хочу. Пусть решает все дела, какие есть в ближайшее время, а я уеду, улечу обратно. Но смартфон выскальзывает из дрогнувших рук, потому что раздается резкий стук в дверь, а затем я слышу скрежет ключа.

Только Егор может зайти сюда своими ключами.

Страх уступает место надежде место лишь на долю секунду.

Это не Егор.

Стараюсь собраться, не показать, что все тело — голова, руки, ноги мелко дрожат. Это не призраки прошлого. Живые люди. Двое мужчин. Не в масках, не бандиты, ворвавшиеся с оружием. Мало ли кто присматривает за домом, не знали, что я уже тут. Садовники. Электрики. Но… черт, все равно доводы кажутся неубедительными.

— Кто вы?

А вот теперь все мои доводы и уговоры себя, что все хорошо, кажутся неубедительными вообще. Они не отвечают на мой вопрос, а просто заходят в гостиную и уютно так располагаются на диване. Моем любимом. И уютно, судя по всему, им. Мне — ни капельки.

Телефон! Быстрее ищу свой телефон. Надо позвонить Егору, Алексу, брату — хоть кому-то, потому что страх уже просачивается внутрь меня. Руки не слушаются, телефон выскальзывает из рук, точнее, его у меня просто забирают. Словно ребенок, у которого забрали игрушку, с обидой шепчу:

— Отда-ай…

В ответ — наглая ухмылка.

— Теперь нет отца, правда, Лика? И маленькую богатую избалованную девочку защитить некому, правда ведь?

Что могу ответить? Молчу. Да и не хотят они со мной диалога, теперь я это точно знаю. Поглумиться, попотешаться, упиваться своим превосходством — вот что им сейчас надо, вот что им в кайф.

— Да она и отца, по слухам, не особо жаловала, — добавляет второй.

— Что вам надо? Вы кто?

Я прилагаю все усилия, чтобы мой голос звучал громче, увереннее, но все равно на выходе получается только жалкий шепот. И его игнорируют.

— Но мы ее научим уважать старших и сильных, — ухмыляется он же.

Первый проводит пальцами по моему лицу, не давая увернуться от мерзких прикосновений:

— Научим. Но не здесь.

К горлу подкатывает тошнота. Если я сейчас уйду с ними… позволю им себя увезти… это будет повторение… я не хочу…

Хоть что-то. Я должна сделать хоть что-то.

В прошлый раз я поверила. Делала все, что говорили. Не кричала. Не вырывалась. Поверила, что отпустят. Ложь. Ложь. Сейчас будет поздно. Надо что-то делать. Голова начинает раскалываться. Воздух застревает где-то в груди. Глаза. Их трудно сфокусировать, взгляд рассеивается… С большим трудом фокусирую их на вазочке для конфет, что стоит возле дивана. Резко схватываю ее, рассыпая свои любимые конфеты в разные стороны и замахиваюсь ею прямо в лицо того, кто сидит на диване, широко расставив ноги. Наверное, в моем воспаленном от страха мозгу это и выглядело изящно, на деле же просто конфеты полетели на север-юг-запад-восток, а мои руки тут же были резко схвачены и заведены назад.

— Есть кому объезжать и воспитывать кобылку, хорош, ребята, в машину ее без лишнего шума.

Оборачиваюсь на голос. Оказывается, возле дверей стоит еще один. Третий. Он больше не говорит. Только смотрит. Взгляд страшнее всех слов. И если у меня на секунду и мелькнула мысль орать благим матом, чтобы хоть как-то выразить протест, выпустить эмоции, то сейчас этот порыв желания развеялся в один миг.

— Вот и умница, и правду лучше без истерики ехать, целее будешь, — отмечает этот третий, словно прочитав мои мысли.

Как-то нелепо, все слишком нелепо. На моих глазах повязка, на запястьях — наручники, будто бы я смогла убежать, когда сижу на заднем сидении, прижатая двумя бандитами. В горле пересохло так, будто целый день шлялась по Сахаре. В голове изнутри стучали миллион молоточков, то ли усугубляя мое положение, то ли наоборот, эта боль удерживала, чтобы не скатиться в безумие, не сойти сума.

Что-то глухое ударилось на колени того бандита, что сидел от меня справа:

— Держи бутылку, дай ей воды, не видишь что ли, как дышит, — это голос того, третьего, самого спокойного, но и самого страшного.

К моему рту поднесли пластиковую бутылочку, и я старательно отпила глоток, второй, третий, пятый. Вода была прохладная, освежала, кажется, что голова даже стала болеть меньше. Хотя нет, когда у того, со страшным голосом, зазвонил телефон, молоточки вновь начали бесперебойно работать. Телефон незнакомым голосом пробасил:

— Девчонка в порядке?

— Да, шеф, едем.

— Отлично, значит, минут через десять заносим в дом нашу Лику.

— Понял, шеф. Есть какие-либо особые указания?

— Пока нет. Воды давать вдоволь, еды — чтобы не сдохла. Если понадобится — над поведением работать, однако не калечить. И ребят не забудь предупредить, чтобы не заигрывали там с ней. Придет и их время — поразвлекутся.