Оставь свою жалость для (себя) меня - Майя Тень

Увидев презрительную гримасу на лице Новикова, он продолжил:

— Да-да, вы считаете добровольное лишение себя жизни слабостью, трусостью. Тем более это недостойно такого уважаемого человека как вы. Но спросите себя: а зачем вы курите?

Новиков не хотел вот так выслушивать про себя всякую ерунду от кого бы то ни было. Закурив, он выпустил колечку дыма в лицо этому дорогому инфоцыгану, и молча вышел из кабинета. Больше он к нему не ходил.

Но тот был прав. Вина перед Никитой терзала, сводила сума. Мысли о том, что он не спас сына, не предвидел предательства Игната противным роем кружились в голове. Надо было их оттуда вытравливать, как вытравливают тараканов, клопов, и он курил, снова и снова. Его мыслям-тараканов было все равно на этот дым, а вот сам он травился.

Надо было это прекращать. Прекращать наказывать себя, когда можно было наказать истинных виновных.

Новиков воспрял духом. Игнат ответит ему за сына. смутная жажда мести, круживашаяся в голове начинала облачаться в конкретные образы, действия.

Бог свидетель, Новиков хотел мирно решить вопрос. Он предложил то, что никогда никому не собирался предлагать: организовать свадьбу Лики и Никиты. Ну а почему нет? Лика выйдет замуж за своего первого мужчину, Никите тоже нужно прекращать гулянки. С точки зрения бизнеса это был неплохой проект и для Игната, который уверенно начинал пробиваться в фарм-бизнесе, и для Новикова — такого партнера как Игнат, сильного, хитрого, умного и расчетливого он считал достойным себя.

И ведь Игнат согласился. Не с радостью. А почти молча. Как-то странно молча, что должно было вызвать подозрения, но интуиция в тот раз подвела Новикова.

Это было жестоко.

Через полгода Игнат должен был осторожно рассказать Лике о предстоящей свадьбе.

Новиков поздравлял себя с тем, что здорово разрулил патовую ситуации.

Он ждал вестей от Игната.

А получил видео.

Окровавленный труп на обочине обнюхивали бродячие псы.

Но то был не труп.

То был его балбес Никитка.

Лика

Темно и сыро. Апрель — не самый теплый месяц, чтобы ощущать себя более или менее комфортно в подвале. Я же была не только в подвале. Меня поместили в клетку. В самую настоящую, с прутьями, голым земляным полом, правда, с подобием матраца. Пожалуй, только матрац и отличал мое вынужденное жилище от клеток, в которых содержат зверей в цирках.

Впрочем, спектакль и цирк полным ходом разыгрывался и в моей жизни — страшный спектакль, ужасающий цирк. “Мы, Сарматовы, сильные, выживем влюбых условиях, не нуждаемся ни в чьей жалости...” как мантру, повторяла я слова отца. Они будто бы и придавали силу, но...

...я никогда папины слова не принимала как что-то значимое. Я не хотела быть такой сильной как он, потому что такие не умеют любить — они берут. Иногда, то ли в моих снах, то ли в фантазиях проскальзывали будто бы обрывки воспоминаний, как кто-то гладит по волосам, называет куколкой и принцессой. И это мне нравилось гораздо больше.

В подвале, в котором по ночам остервенело пищат крысы, куколкой быть не получится. Это я точно знала.

А сильной?

Как можно быть сильной, когда к тебе, спокойно танцующей в танцполе в клубе сначала прижимается парень, потом практически вынуждает с ним кружиться в танце и, когда пытаешься уйти от навязчивого ухажера, понимаешь, что тебя тащат в закрытую приват-комнату и твой голос просто тонет в музыке и сотни других голосов.

— Пусти, придурок, мой отец найдет и прибьет тебя как муху...

— Ух ты у девчонки голос прорезался, — усмехается другой, который еще более мерзкий. — А ну-ка, Никита, лучше ты скажи, кто твой отец и что он может сделать!

— Отстань, Вить, просто девочке хочется пожестче, вот и рыпается.

— Круто! Давай, покажи ей, что Новиковы умеют пожестче...

И мерзкий смех.

Они даже не сразу поняли, откуда кровь залила диван в приват-комнате, а когда поняли — будто протрезвели. Ушли как крысы, что сейчас из-за щелей моего подвала выглядывают. Мерзко.

...К пищанию крыс, что ночами было особенно сильно слышно, присоединялись голоса-воспоминания. Слова, которые я слышала в машине отпечатались в головном мозгу и, иногда тихо, просто отравляя сознание, иногда громко, так, что накатывали волны, цунами паники начинали звучать сами по себе:

Воды давать вдоволь, еды — чтобы не сдохла. Если понадобится — над поведением работать, однако не калечить. И ребят не забудь предупредить, чтобы не заигрывали там с ней. Придет и их время — поразвлекутся. Обещаю.

Все, что было сказано в первой части, выполнялось в точности. Возле моей клетки с утра появлялась вода, иногда ледяная, иногда чуть теплая — так сказать, некое подобие разнообразия, и подобие завтрака — два куска черствого хлеба. Ближе к вечеру приносили еще пищу: в первый вечер молоко и хлеб, а на второй день я закатила истерику с просьбой отпустить меня домой и ужина меня показательно лишили. Так что далее я вела себя более чем благоразумно и с благодарностью принимала две остывшие картофелины и молоко в качестве ужина.

Насчет “не калечить” тоже все блюли, затрещины за малейшее сопротивление, синяки на руках от грубого захвата — были, но чтобы серьезно вредить — такого не позволяли.

Но самое страшное было то, что я слышала как переговариваются охранники, входящие в подвал, то, как они относятся ко мне — как к вещи, которой скоро будут владеть, только не бережно-осторожно, а раздирать на куски. Главное для них — дождаться разрешение от хозяина. А то, что это — Новиков я успела убедиться воочию. И если его сын-подонок Никита — всего лишь грязный и слабый обкуренный слизняк, не умеющий удержать свой член в штанах, то Новиков был сильной и расчетливой, а скорее даже еще и больной тварью.

Любимая фраза моего отца, которую я ненавижу до скрежета зубов — «Сарматовы сильные. Никого не боятся. Все переживут. Ни в чьей жалости не нуждаются» — в отношении Новикова давала трещину. Отец был очень осторожен с Новиковым. Не любил, но пересекался с ним по работе. И если остальные были пылью под его ногами, то с Новиковым он считался.

Я не знаю, на какой день меня приволокли к нему. Три, четыре, пять, возможно, шесть. Но то, что после встречи с ним моя жизнь в подвале-клетке изменится к худшему — Новиков сумел объяснить,