Портал к тебе - Александра Никишаева

почти непривычно. Даже пугающе. Я всё чаще ловила себя на том, что рядом с ним мне больше не нужно притворяться. Не нужно нарочно упрощать свои мысли, чтобы не казаться слишком высокомерной. Не нужно делать вид, будто я не уверена в собственных расчетах, лишь бы не задеть чье-то хрупкое самолюбие. Больше не нужно было натянуто улыбаться и говорить: «Наверное, ты прав», когда я с абсолютной ясностью видела, что человек ошибается.

И самое странное — Рейнар не пытался сделать мои знания своей собственностью. Он не впитывал мой талант, как губка, чтобы потом выдать его за свой, как делал это Дэмиан. Он просто хотел понять. Однажды он даже остановил меня прямо посреди объяснения, подняв руку.

— Подожди.

Я замерла, глядя на него с легким недоумением.

— Что?

— Я ошибся, — произнес он спокойно, почти буднично.

Я застыла. Время в лаборатории словно остановилось, и даже гул приборов стал тише. Он спокойно посмотрел на собственный расчет, который до этого защищал с таким упорством.

— Здесь ты была права.

Я несколько секунд просто смотрела на него, не в силах подобрать слова. В моей голове пронеслись десятки воспоминаний о том, как Дэмиан переписывал мои формулы, называя их «недоработками», и как он ярился, если я пыталась указать ему на ошибку.

— Ты сейчас действительно это сказал? — мой голос прозвучал глухо.

— Что именно? — он поднял бровь, глядя на меня с искренним непониманием моей реакции.

— Что ошибся.

Рейнар слегка наклонил голову.

— Разве это настолько удивительно?

Я резко отвернулась, делая вид, что снова увлеклась чертежом, чтобы он не увидел, как дрогнули мои пальцы.

— Для некоторых людей — да, — тихо ответила я.

Рейнар ничего не ответил. Он не стал расспрашивать, не попытался «пожалеть» или проявить снисходительность. Но мне показалось, что в этот момент он понял, через какой ад я прошла, прежде чем оказаться здесь, в этой лаборатории, где признание ошибки не означает поражение.

Для меня — человека, чьи идеи годами обрезались, упрощались или просто бесстыдно присваивались, — такое отношение было сродни первому глотку кислорода после долгого, изматывающего пребывания в вакууме. Я просто не привыкла к тому, что мои мысли могут принадлежать мне. Не привыкла к мысли, что человек может услышать мою идею и даже не попытаться поставить на ней собственное имя. Не привыкла, что со мной можно спорить — жарко, до хрипоты, — и при этом не пытаться меня сломать.

Рейнар смотрел на меня не как на ценный актив, который ему удалось удачно заполучить. Он смотрел на меня как на равную. И это признание — тихое, деловое, лишенное всякой лести — действовало на меня сильнее любых самых пышных комплиментов. Оно возвращало мне меня саму.

Иногда я ловила его взгляд, когда была полностью, до кончиков пальцев, погружена в работу. Он смотрел недолго, но в этом взгляде было что-то такое, от чего в груди становилось тесно. А потом он так же спокойно возвращался к своим расчетам. Я не спрашивала, почему. Он тоже ничего не объяснял. Пока.

Однажды глубокой ночью мы закончили очередной этап испытаний. Система работала. Не идеально, но достаточно стабильно, чтобы я впервые за несколько недель позволила себе просто откинуться на спинку кресла, чувствуя, как каждая мышца тела начинает вибрировать от усталости. Рейнар стоял напротив, опираясь ладонями о край стола и нависая над чертежами.

— Ты довольна? — спросил он, не сводя с меня глаз.

Я перевела взгляд на показатели, которые всё еще медленно бежали по экрану.

— На семьдесят процентов.

— Всего лишь?

— Остальные тридцать процентов будут мучить меня всю ночь, — я устало потерла переносицу.

— Значит, ночь будет беспокойной, — в его голосе проскользнула легкая, почти незаметная усмешка. — Хотя, кажется, ты просто не умеешь переходить в режим ожидания.

Я улыбнулась, глядя на него.

— Не стоит беспокоиться. Я сама выбрала этот путь.

Рейнар замолчал, и звук работающего стабилизатора заполнил комнату, становясь единственным связующим звеном между нами в этой глубокой ночи.

— Ты всегда так говоришь?

Я нахмурилась, не понимая, к чему он клонит.

— Как?

— «Я сама выбрала». — Он отвел взгляд, сосредоточившись на ровно гудящем стабилизаторе, но я всё еще чувствовала его присутствие каждой клеточкой кожи. — Будто тебе очень важно убедить в этом даже не меня, а саму себя, — тихо добавил он.

Я ничего не ответила. Потому что он попал слишком точно. Я действительно всё это время убеждала себя. Убеждала, что теперь я свободна. Что всё происходящее — мой осознанный выбор. Что никто больше не сможет распоряжаться моей жизнью, как вещью. Но где-то глубоко внутри всё еще жила та Элис, которая десять лет подряд слышала: «Мы команда. Ты просто должна мне доверять». И теперь я впервые в жизни училась отличать истинное доверие от привычного подчинения. Это оказалось сложнее, чем любой из моих расчетов.

Рейнар не стал давить. Не потребовал признаний или объяснений. Он просто взял со стола второй стакан остывшего кофе и молча протянул его мне.

— Тогда выбирай сама, — коротко сказал он.

Я посмотрела на него. На человека, который обладал всей властью, чтобы приказать мне остаться, подчиниться, признаться. Но он этого не сделал. И вдруг я почувствовала, как там, за старыми, глубокими шрамами от предательства, начинает прорастать что-то новое. Доверие. Опасное. Хрупкое. И оттого еще более ценное.

Я взяла стакан.

— Спасибо.

Рейнар едва заметно улыбнулся.

— Не привыкай.

— Почему? — я чуть приподняла бровь.

— Вдруг ты однажды решишь, что я просто потакаю тебе.

Я тихо рассмеялась, и этот звук показался мне самым странным в тишине лаборатории.

— Не беспокойся. До этого тебе еще очень далеко.

— Вот и отлично.

Он вернулся к чертежам, снова погружаясь в мир