Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

— Который час? — спросила я.

Он ответил ровно так же, как в первый раз, не подчеркнув ничего.

И вот от этого мне стало нехорошо по-настоящему.

— Я уже спрашивала.

— Спрашивала.

— Сколько раз?

— Четвертый.

Я лежала и пыталась вспомнить хотя бы день недели. Не вспомнила. Попробовала зайти иначе и вспомнить рабочий пароль, который меняла раз в три месяца и набирала не глядя. Пальцы помнили движение, но память не выдавала ни буквы.

— У меня что-то с головой.

— Ты провела почти две ночи на склоне. — Дато вытер руки о полотенце. — Голова догоняет тело часов на шесть. К вечеру перестанешь переспрашивать.

— А если нет?

— Тогда понесу вниз и будем разбираться с врачами.

Я почему-то успокоилась.

— Ты утром шутила, — добавил он.

— Я шутила?

— Сказала, что если я еще раз дам тебе три глотка чая вместо кружки, ты меня засудишь. Даже статью назвала.

— Какую?

— Понятия не имею. Я не запомнил.

Я хотела засмеяться, но под ребрами дернуло так, что вышло что-то среднее между смешком и стоном.

Тело просыпалось медленнее головы и рассказывало вещи одну неприятнее другой. Болело сразу везде, ровно и тупо, как после падения с высоты собственного роста, только всем телом одновременно. Правая нога отзывалась отдельно, тяжело, и была замотана до ступни. Я подняла руку к свету и увидела содранные подушечки пальцев и черноту под ногтями, и вместе с этим вернулось единственное четкое воспоминание за все утро: как ногти уходят в мокрую землю.

И одежда на мне была не моя. Мужская термуха, рукава по кончики пальцев. Шерстяные носки, толстые, вязанные вручную, а под всем этим ничего. Как только я это поняла, я почувствовала, как к лицу приливает кровь.

— Твое сушится. — Дато кивнул на веревку у печки, где висело что-то серое и неузнаваемое. — Оно было мокрое насквозь.

— Ага.

— Надя.

— Что?

— Я это делал сто раз с мужиками вдвое тяжелее тебя. — Он смотрел не на меня, а в огонь. — Если так тебе будет легче: я тогда считал пульс и смотрел на цвет пальцев. Больше ничего.

Я отвернулась к стене и стала разглядывать балаган, потому что разглядывать было легче, чем думать.

Он был маленький, вросший в склон, стены такой толщины, что снаружи доходил только ветер. Буржуйка в углу, труба в отверстии под потолком. Полка с закопченными кастрюлями. Ящик вместо стола. На крюке моток веревки и каска с треснувшим козырьком.

А вплотную к топчану, спиной ко мне, лежала собака и грела, как батарея.

Того самого пса я помнила по двору. В первый день он обнюхал мою сумку, посмотрел мне в глаза и отошел, дав понять, что вопрос о моем допуске пока открыт.

— Как его зовут?

— Мура.

— Мурка?

— Мура. — Дато оглянулся. — На Мурку он не отзывается. Не советую.

Я осторожно положила ладонь на горячую шерсть. Пес приподнял голову, посмотрел на меня одним глазом, вздохнул и уронил морду обратно на лапы.

— Он всю ночь пролежал у твоего бока. Сам придумал.

У меня защипало в глазах. Я моргнула и стала смотреть в потолок, пока не прошло.

Через полчаса Дато налил мне бульон.

Светлый, с разваренным мясом, и от запаха у меня свело челюсти раньше, чем я решила, хочу я есть или нет.

— Я сама.

Дато отдал мне кружку и не стал придерживать снизу. Я взяла ее обеими руками, руки дрогнули, и половина бульона оказалась у меня на груди.

Я замерла.

— Простите, — сказала я, и голос уплыл. — Господи, я вам сейчас все залью, я…

— Надя.

— Я правда не хотела…

Он забрал кружку и вытер мне грудь тряпкой, так же спокойно, как перед этим вытирал ведро.

— Помнишь, что я сказал на подъеме?

Перестань просить прощения за то, что ты живая.

— Помню.

— Открывай рот.

И я открыла рот, и он кормил меня с ложки, а я смотрела в стену, потому что если бы посмотрела на него, то заревела бы и уже не остановилась.

— Это унизительно, — сказала я ложке на десятой.

— Это бульон.

Я хмыкнула. В Москве у меня осталась серьезная должность, девять человек в подчинении. Я веду бюджеты, от которых у взрослых мужчин потеют ладони. Я умею разговаривать с клиентом, который орет в трубку, не меняя выражения лица. А теперь я не могу даже сама удержать кружку с бульоном и едва ли помню вчерашний день.

На двенадцатой ложке он поставил кружку на ящик и сказал, что теперь нога.

— Прямо сейчас?

— Пока ты сытая и не дергаешься.

Он размотал бинт медленно, виток за витком, придерживая пятку ладонью. Я приподнялась на локтях и посмотрела на свою лодыжку и тут же пожалела. Она была сизая и толстая, как чужая.

— Все плохо?

— Нормально. — Он нажал на ноготь большого пальца и стал смотреть, за сколько вернется цвет. — Отек стоит на месте и стопа теплая. Пальцы шевелятся, покажи.

Я пошевелила пальцами. Он кивнул.

— Перелома нет?

— Думаю, нет. Внизу сделаем снимок и будем знать точно.

Он взял мою ногу и положил себе на колено, чтобы удобнее было мотать, а у меня по всей ноге пошли мурашки, и я порадовалась, что в балагане темно.

— Что там? —