Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

— Он не посмеет.

— Он уже сказал это мне, — ответил Дато с досадой. — Вчера, за моим собственным столом. Между супом и вторым.

Огонь трещал. Мура поднял голову, посмотрел на них обоих и снова уронил морду на лапы.

— Он это репетировал, — сказала Надя очень тихо.

— Похоже на то.

Она закрыла лицо руками. Не плакала, просто держала, будто без рук лицо развалится. Дато не подошел. Он давно понял, что в такие минуты подойти значит забрать у человека последнее, что у неё осталось: право развалиться самой и собраться самой.

Потом она отняла ладони, и лицо у неё было сухое и очень собранное.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, полиция мне ничего не даст.

— Скорее всего нет. Заявление примут. Опросят его, опросят меня, опросят Зураба на мосту. Он все объяснит, и объяснит складно, потому что он умный человек и потому что успел подумать. Никто никого не посадит. Ты подашь на развод, разделишь имущество и через год будешь вспоминать это как страшный сон.

— Я не хочу через год вспоминать это как страшный сон, — сказала она.

Сказала спокойно, буднично, и вот от этой будничности у него шевельнулось что-то под ребрами.

— А чего ты хочешь?

— Пока не знаю. — Она смотрела в огонь. — Знаю только, что развод меня не устроит. Развод это когда двое взрослых людей не сошлись характерами. А он забрал мои палки и ушел вниз, зная, что я оттуда не выберусь. Это разные вещи, Дато. Мне нужно, чтобы это были разные вещи. Это попытка убийства.

Он молчал.

— Я найду способ, — сказала она. — Мне просто нужно время подумать. Пару дней хотя бы. И чтобы все это время он не знал, где я и что со мной.

— Это я тебе обеспечу, — сказал Дато. — Это как раз несложно.

— Тогда остается паспорт.

— Остается паспорт, — согласился он.

— Насколько все плохо без него?

Дато чуть повел плечом.

— Не плохо, просто муторно. Посольства России тут нет, есть секция интересов при швейцарском посольстве в Тбилиси, одна на всю страну. День дороги отсюда, если дорога открыта. Неделя, если повезет, две, если нет. Домой ты уедешь в любом случае, просто не завтра.

— А деньги помогут?

Вопрос был хороший. Дато даже усмехнулся уголком рта.

— Я могу к утру привезти сюда адвоката из Тбилиси в костюме за три тысячи, — сказал он. — Могу оплатить тебе любую клинику в стране и год жизни где захочешь. Для меня это не деньги, честно.

— Но?

— Но твой паспорт лежит в чужом рюкзаке, застегнутом на две пряжки. И его оттуда не достанет ни один перевод в мире.

Она усмехнулась в ответ.

— Тогда зачем он вообще нужен, если и без него обойдемся?

— Затем, что пока твой паспорт у него, он контролирует не только документ. Он контролирует первую версию того, что с тобой случилось.

— Каким образом?

— Может спрятать его. Уничтожить. Сказать, что паспорт пропал вместе с тобой. А ты без документа не сможешь нормально обратиться ни в клинику, ни в консульскую секцию, ни уехать из страны. Будешь зависеть от людей вокруг и от того, что он успел рассказать.

— Значит, паспорт нужен мне.

— В первую очередь тебе, — сказал Дато. — Чтобы ты сама решила, когда появиться, куда пойти и что говорить. А если рядом с паспортом найдется что-нибудь, что не совпадает с его историей, тем лучше.

Надя смотрела на него очень внимательно. Она молчала долго. Он видел, как она это крутит, взвешивает, примеряет.

— И насколько это рискованно?

— Для тебя вообще никак. — Он ответил сразу. — Ты лежишь здесь, ты ничего не знаешь, ты вторые сутки без сознания в горах. Рискует Гиоргий. Полезет в чужую сумку, а это, сама понимаешь, дело такое.

— Тогда пусть не лезет.

— Он полезет, если попрошу, — сказал Дато. — Но я скажу ему главное: если будет хоть один шанс попасться, отступить. Не получится — не страшно, потеряем ровно ничего. Получится — у тебя на руках будет то, чего у него быть не должно.

— А почему он вообще еще не уехал?

— Дорогу размыло. — Дато качнул головой в сторону двери. — Это, кстати, правда, я не подстраивал. По серпантину до Зугдиди ночью в такую воду не поедет никто, там камни идут с обеих сторон. Ему налили вина и сказали, что дорога закрыта.

— Он не пьет вино.

— Три стакана выпил, — сказал Дато. — У нас за столом отказаться надо очень постараться.

Она снова усмехнулась, и в этой усмешке было что-то новое, чего он в ней раньше не видел.

— Пусть попробует, — сказала она. — Только скажите ему: если что, пусть бросает и уходит. Мне не нужно, чтобы из-за моего документа сел чужой человек.

— Скажу.

— И, Дато. — Она посмотрела на него. — Даже если не получится, я все равно ничего не забуду.

— Я понял, — сказал он и пошел за курткой.

Снаружи его ударило мокрым ветром в лицо.

Ночь была черная и глухая, дождь шел косой стеной, вершин не было видно вовсе, только чувствовалось, как они стоят вокруг, огромные и равнодушные. Дато отошел к валуну, где рация иногда цеплялась за окно связи, поднял ее над головой и стал ждать.

Он думал о Никите.