Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг
— До Кутаиси наличными. Карту не беру.
Русский повернул голову.
— В смысле?
— Терминала нет. — Гиоргий пожал плечами. — Сломался недавно, новый пока не привезли.
— Я вам переведу на карту.
— У меня нет карты.
Это была ложь, и очень простая, и Гиоргий сказал ее, не моргнув, потому что говорил такое туристам лет пятнадцать по совсем другим поводам.
Русский помолчал. Потом достал бумажник, раскрыл, посмотрел внутрь.
— Сколько?
Гиоргий назвал сумму. Совершенно адекватную за пять часов по горной дороге, плюс немного за ранний выезд. И ровно такую, какой у человека не окажется в кармане после четырех дней в деревне, где расплачиваться было особо негде.
— У меня столько нет, — сказал русский.
— Банкомат в центре. Возле аптеки. — Гиоргий кивнул вперед. — Работает.
Он свернул на площадь и остановился так, чтобы аптека была видна, а машина стояла за поворотом, в тени старой стены, боком к улице.
— Четыре минуты, — сказал Гиоргий и потянулся за сигаретой. — Я покурю.
Дверь хлопнула.
* * *Гиоргий досчитал до десяти, глядя, как серая спина уходит через площадь.
Потом перелез назад.
Первое, что он сделал, это достал телефон и сфотографировал рюкзак так, как тот лежал. Клапан, стропы, положение карабина на боковой петле. Он не считал себя умным человеком, но он двадцать лет возил чужие вещи и знал одно: люди не помнят, что у них внутри, зато отлично помнят, как оно выглядело снаружи.
Стропы были затянуты насмерть. Пряжки тугие, пластик мокрый, пальцы у него были мокрые тоже, и первая пряжка выскользнула дважды, прежде чем поддалась. Он выдохнул и заставил себя замедлиться.
Клапан. Под клапаном сетчатый карман: аптечка, зарядка, моток скотча. Он снял на телефон и полез глубже.
Верхний слой был уложен ровно, как в магазине. Спальник в чехле, поверх него аккуратно сложенная флиска, справа гермомешок. Гиоргий снял на телефон. Вынул флиску, положил рядом на сиденье точно так же сложенной.
Документов не было.
Он расстегнул боковой карман на молнии. Внутри лежала книжечка, и сердце у него ударило один раз коротко и сильно, но книжечка была не та. Темно-красная, с двуглавым орлом, но не та. Внутренний. Его, не ее.
Гиоргий сунул паспорт обратно и вытер лоб рукавом.
По крыше барабанил дождь. Лобовое запотевало изнутри, площадь за ним расплывалась в серое пятно, и он не видел ни аптеки, ни людей, вообще ничего.
Стук в стекло.
Он дернулся так, что ударился плечом о поручень. Снаружи стоял парень лет двадцати в мокрой ветровке и махал рукой.
— До Хаиши не едешь?
— Не еду, — сказал Гиоргий по-свански, не открывая двери.
— А кто едет?
— Иди отсюда.
Парень пожал плечами и ушел. Гиоргий проводил его взглядом и понял, что сделал только хуже: теперь один человек в этом городе точно видел, как он сидит в салоне с чужим раскрытым рюкзаком.
Он вытер лобовое рукавом. Аптека была на месте. Серой куртки на площади не было.
Значит, он еще внутри.
Гиоргий полез в основное отделение по локоть, вслепую, вдоль стенки, туда, куда кладут плоское. Пальцы нашли что-то твердое. Он потянул и вытащил прозрачный файл. В файле два паспорта, тоже красные, но явно заграничные, один на другом. И между ними сложенный вчетверо лист бумаги.
Он вытянул файл на свет и в этот момент боковым зрением поймал движение слева. Тень легла на стекло, близко, вплотную.
Дверь поехала в сторону.
Гиоргий не успел ни закрыть рюкзак, ни спрятать руку.
Глава 8
Ведро подставили раньше, чем я поняла, что меня сейчас вырвет.
Кто-то придержал мне лоб ладонью, широкой и сухой, и я согнулась над жестяным краем, и меня выворачивало пустотой, потому что внутри ничего не было. Между спазмами я слышала голос. Он не жалел и не уговаривал, он просто велел дышать носом и не торопиться, и я почему-то слушалась.
Потом отпустило. Я висела над ведром, и с губы тянулась нитка слюны, а сил втянуть ее не было. Мне вытерли рот мокрой тряпкой. Ведро уехало, к губам поднесли кружку.
— Прополощи. Не глотай.
Я прополоскала. Появилась вторая кружка, теплая и приторно сладкая, и я успела сделать два глотка, прежде чем ее забрали.
— Еще.
— Через двадцать минут.
Я откинулась на что-то жесткое и открыла глаза уже осмысленно.
Надо мной был низкий потолок, черный от старого дыма, и балка, и вбитый в балку крюк, и на крюке висела рация. Свет шел снизу и шевелился. Пахло дымом, мокрой шерстью и мной, и запах у меня был такой, что я порадовалась темноте.
Я не помнила, как здесь оказалась. Память выдавала куски вразнобой, и не те, которые были нужны: кухня с окном на реку, две кружки, в одну сахар, в другую нет. Очередь на паспортный контроль, Никита впереди с двумя посадочными в руке, потому что мой он тоже нес сам. Пожилой водитель, который на середине серпантина остановился без просьбы и молча протянул мне бутылку минералки.
Дальше все размывалось.
Человек сидел напротив на низкой скамье, упершись локтями в колени. Рукава закатаны, руки в свете печки казались красными. Лицо серое, борода уже настоящая. Я узнала его раньше, чем вспомнила все остальное.
— Дато, — сказала я.
— Да.
Голос у меня был чужой, сорванный, как у человека, который тридцать лет курит без фильтра.
— Который час?
— Начало пятого.
— Дня?
— Дня.
Он взял с ящика полено и сунул в печку, и я смотрела, как