Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Глава 6

Дато

Мура почуял ее раньше, чем Дато успел что-либо услышать.

Пес шел впереди уже третий час, ровной рабочей рысью, ныряя в темноту и возвращаясь в круг света от налобного фонаря, и все это время держался спокойно, деловито. Он делал привычную работу и знал, что торопиться в горах нельзя. А потом что-то в нем переменилось. Он замер, вскинул морду, поймал в мокром воздухе то, что человеку недоступно, и с низким, требовательным лаем свернул с тропы вправо, туда, где склон после перевала проваливался в чёрный, промытый ручьями овраг.

Дато рванул за ним, не раздумывая.

Ноги сами понесли его вниз по раскисшей земле, тем вбитым за годы движением бедра и колена, которое держит тело на склоне даже тогда, когда рассудок уже не успевает просчитывать каждый шаг. Луч фонаря заметался по мокрым камням, срывался, прыгал, выхватывал то ребро скалы, то куст, и наконец наткнулся на то, ради чего он лез сюда третий час подряд, промокший до нитки.

Ком мятой серебристой фольги. Он лежал у самой стены оврага и дрожал крупной, безостановочной дрожью, и эта дрожь была единственным, что отличало его сейчас от обычного мусора, брошенного нерадивым туристом.

Живая.

Он узнал это место сразу, всем телом. Здесь начиналась та самая осыпь. Свежие камни, съехавшие вниз еще по весне, коварные вдвойне после дождя, когда трава ложится мокрыми прядями и уходит из-под ноги, как намыленная. Он говорил про эту осыпь. Два дня назад, за собственным столом, тыча пальцем в разложенную карту. Говорил дословно: пойдет дождь — не идти.

Не послушали.

— Есть, — бросил он в рацию на плече, коротко и без надежды, потому что связи в этой каменной складке не было, и внизу его сейчас не слышал никто, кроме помех.

Он спрыгнул в овраг, присел рядом с фольгой и стянул зубами перчатку с правой руки, чтобы голыми пальцами почувствовать то, чего через перчатку не поймешь: живая ли под ней кожа или уже нет.

Она отреагировала не так, как реагируют спасенные.

Она отшатнулась от его руки, будто он тронул ее раскаленным железом. Дёрнулась всем телом, попыталась вжаться в стену оврага, отползти глубже в темноту, куда отползать было уже некуда, и слабо, но отчаянно заколотила по его рукам своими, негнущимися, ледяными, бормоча сквозь стучащие зубы одно повторяющееся слово: «нет-нет-нет».

Он понял почти сразу. Она не видит его лица. В этой темноте, под фонарем, бьющим сверху, для неё он был просто черным силуэтом, наклонившимся над ней в ночи, а измученный, промерзший мозг дорисовал остальное. И, судя по тому, с каким животным ужасом она отбивалась, дорисовал что-то очень страшное.

— Тихо. Тихо, слышишь, — сказал он, роняя голос в ту низкую, ровную колею, которой научился за годы, тем тоном, каким успокаивают перепуганную лошадь или человека на грани. — Это Дато. Ты у меня в доме останавливалась. Вспоминаешь?

Слово «Дато» она узнала быстрее, чем успела снова испугаться. Он почувствовал это физически, пальцами на ее запястье: как из тела разом ушло сопротивление, как оно обмякло, и вместо колотящегося ужаса пришел надломленный, почти беззвучный всхлип, от которого его самого кольнуло под ребрами.

— Дато, — повторила она одними губами, будто пробовала имя на прочность, проверяя, не растает ли оно, как всё остальное сегодня.

— Я. Где болит?

— Нога. — Голос был чужой, скрипучий, ломкий. — Правая. Я упала.

Он ощупал ее быстро и точно, руками, которые делали это без участия головы. Пульс частил, но держался. Зрачки в свете фонаря реагировали. Пальцы на ее руках были холодные до деревянной твердости, но еще не восковые, еще живые. Лодыжка под мокрой штаниной распухла так, что натянула ткань, и была горячей даже сквозь общий холод ее тела. Явной деформации он не нащупал, но и поручиться не мог: перелом без снимка так не исключишь, а с ногой сейчас все равно предстояло обращаться, как со сломанной, — на всякий случай.

Хуже травмированной ноги было другое, и это другое он читал по мелочам: синеватый оттенок губ, спутанная, будто пьяная речь, дрожь, которая перестала быть мелкой и шла теперь крупными, судорожными волнами от самого нутра. Опасное переохлаждение. Тело еще борется, еще гонит кровь к сердцу, отбирая ее у рук и ног, но борется уже на исходе. Здесь счет шел уже не на часы.

Времени рассуждать не осталось.

— Сейчас я тебя подниму. Будет больно. Терпи, это быстро.

Он не стал спрашивать разрешения. Подсунул одну руку ей под колени, другую под спину и вынес ее из оврага наверх, к тропе, одним движением, — не геройства ради, а потому что иначе из этой ямы ее было не достать. Она вцепилась в отворот его куртки обеими руками, будто испугалась, что он сейчас уронит ее обратно, и хватка была слабая, но такая цепкая, что он снова ощутил тот короткий укол под ребрами, которому не хотел давать имени.

Наверху он уложил ее на относительно ровное место и заработал руками уже спокойнее, методичнее.

Первым делом нога. Он вытащил из рюкзака складную шину, примотал к лодыжке поверх ботинка, не разуваясь, — разуть сейчас значило бы дать отеку волю и добавить ей еще пятнадцать минут на холоде. Потом полез за спасательной петлей. Нести женщину на руках несколько километров по мокрому ночному склону мог только идиот из кино: обе руки заняты, страховаться нечем, одно неверное движение — и вниз полетят оба, и хорошо еще,