Муж проиграл меня в карты - Алёна Мэй

Кирилл вернулся в четыре утра, и по тому, как он возился с замком, я поняла всё раньше, чем он переступил порог.

Он никогда не умел открывать дверь тихо. В трезвом виде ещё кое-как получалось, но пьяный он всегда выдавал себя с головой. Ключ скрёбся о металл, связка падала, он чертыхался, поднимал её и снова ронял. Я лежала в темноте с открытыми глазами и считала секунды. Двадцать три. Столько ему понадобилось, чтобы справиться с одним замком, который я открывала за две.

Свет в прихожей вспыхнул и полосой ударил по потолку спальни. Я зажмурилась и не двигалась. За пять лет брака я выучила эту науку до совершенства: лежать неподвижно, дышать ровно, не подавать голоса. Иногда помогало. Он проходил мимо, падал на диван в гостиной и засыпал, а утром я делала вид, что ничего не слышала. Иногда не помогало.

Сегодня не помогло.

Шаги были тяжёлые и неровные, он задел плечом косяк, и я услышала, как дверь спальни стукнулась о стену. Потом он долго стоял в проёме. Я чувствовала его взгляд: пьяный, мутный, но внимательный.

— Ника!

Я не отозвалась.

— Ника, я знаю, что ты не спишь. Не притворяйся, пожалуйста.

Он был прав, и смысла ломать комедию не было. Я открыла глаза и села в постели. То, что я увидела, мне не понравилось.

Кирилл стоял в дверях, держась за косяк, и его лицо было серым. Не бледным, а именно серым, как у человека, которому плохо. Возможно, от выпитого, а возможно, от чего-то другого. Рубашка выскочила из брюк, галстук он сдёрнул и засунул в карман, воротник был расстёгнут на две пуговицы. Глаза красные.

За пять лет я видела его разным. Злым, жалким, униженным, требовательным. Но испуганным никогда.

— Что случилось? — спросила я. — Ты меня пугаешь.

Он открыл рот, потом закрыл. Провёл ладонью по лицу, и я заметила, что рука дрожит. Мелко, противно, как у старика.

— Я должен тебе кое-что сказать, — выдавил он. — И я не знаю, как это сказать, чтобы ты поняла.

— Говори как есть. Я пойму.

Он сделал шаг в комнату, потом второй и сел на край кровати. Матрас прогнулся под ним. От него разило так, что меня замутило: алкоголь, табак и ещё что-то резкое, металлическое, чужое. Я отодвинулась.

— Я играл, — сказал он.

— Я знаю, что ты играешь. Ты делаешь это последние полгода, если не больше. Я не слепая.

— Ты не знаешь всего.

— Тогда скажи мне всё. Сколько ты проиграл?

Он долго молчал, глядя на свои руки. Пальцы у него всегда были красивые, длинные, ухоженные, он ими гордился. Сейчас они дрожали и казались чужими.

— Я проиграл много, Ника. Очень много.

— Сколько?

— Всё, что у меня было.

Я не поняла. Правда не поняла. Слово было короткое, знакомое, но оно не складывалось в смысл.

— Что значит всё, Кирилл? Объясни мне.

— Бизнес, — сказал он. — Машину, счета и квартиру.

Последнее ударило под дых. Квартира была общей. Он не имел права её трогать.

— Как ты это сделал? — спросила я, и голос у меня сел.

— Думал, что отдам. Я был уверен, что всё вернётся, Ника. Я всегда отыгрывался.

— Ты поставил квартиру на кон? Ты понимаешь, что ты натворил? Ты понимаешь, что мы теперь останемся без квартиры? Ты понимаешь, что это наше единственное жильё?

— Я всё верну! — Он схватил меня за руку, и я почувствовала, какая у него холодная и влажная ладонь. — Я найду деньги, я договорюсь, мне дадут время. Мне нужно время, вот и всё.

Я вырвала руку.

— Что ещё?

— Ника…

— Что ещё ты проиграл, Кирилл? Говори до конца.

Он поднял на меня глаза, и в них было такое, что у меня по спине пополз холод. Не раскаяние. Не страх передо мной. Что-то другое, чего я не могла назвать. Как будто он уже перешагнул черту и теперь смотрел на меня из-за неё.

— Тебя, — сказал он.

Я не поняла. Правда не поняла. Слово было знакомое, короткое, но оно не складывалось в смысл. Как будто он сказал «стол» или «дверь». Я смотрела на него и ждала, что он объяснит, поправится, скажет, что это шутка, что он пьян, что это бред.

— Что ты сказал?

— Я поставил тебя, — повторил он, и голос его стал твёрже. Так говорят люди, которые уже приняли решение и теперь только выполняют его. — В последней партии. Мне нужна была ставка, Ника. Большая. Я не мог просто уйти. Я думал, что выиграю. Я всегда выигрывал, когда играл по-крупному.

— Ты поставил меня, — сказала я медленно, и каждое слово давалось мне с трудом. — Как вещь. Как машину. Как квартиру.

— Это была не вещь, это была…

— Как что, Кирилл? Как что ты меня поставил?

— Как гарантию.

Я встала. Стояла босиком на холодном полу и смотрела на человека, с которым прожила пять лет. На человека, которому отдала молодость, тело, здоровье, всю свою жизнь, которую так и не начала. Он сидел на краю нашей кровати, пьяный, серый, и ждал, что я скажу.

— Кому? — спросила я.

— Что?

— Кому ты меня проиграл?

Он молчал.

— Кирилл, кому?

— Максиму Крылову, — сказал он тихо.

Имя мне ничего не говорило. Я слышала его впервые. Но по тому, как он его произнёс, тихо, почти шёпотом, я поняла, что этот человек в его жизни не случайный.

— Кто это?

— Он занимается тем, что решает вопросы.

— Какие вопросы?

— Разные, и я не хочу об этом говорить.

— Он бандит?

— Нет, он не бандит. Ника, это сложно объяснить. У него есть дело. Карты, долги. К нему приходят, когда нужно решить что-то, что нельзя решить через суд. Я задолжал ему ещё до того, как сел за стол. Я думал, что отыграюсь.

— Значит, ты не просто проиграл меня в карты. Ты отдал меня в счёт долга.

Он встал и попытался взять меня за плечи. Я отступила.

— Не трогай меня.

— Ника, послушай. Он скоро приедет. За тобой.

— Что?

— Он приедет за тобой. Я не могу его остановить. Я пытался.

Я стояла и смотрела на него. Внутри было пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Я думала, что должна чувствовать что-то другое. Что я должна плакать, кричать, бить его, падать в обморок. Но я не чувствовала ничего.