После развода с генералом драконом я открыла лазарет для проклятых - Нина Тимолаева

— Откуда путь?

— Из столицы.

Теперь настороженность в её глазах сменилась чем-то вроде усталого недоверия.

— А куда?

— К Чёрному перевалу.

Во дворе стало тихо.

Даже возница, стаскивавший сундук, на миг замер. У кузни один из мужчин отвернулся так резко, словно не хотел, чтобы его застали за подслушиванием. Старуха у колодца быстро перекрестила воздух каким-то местным жестом — двумя пальцами, снизу вверх.

Хозяйка постоялого двора не сдвинулась с места.

— В гости? — спросила она.

— Дом мой.

Женщина сухо усмехнулась.

— Вот уж не думала, что кто-то ещё станет так говорить.

— Значит, его всё-таки помнят.

— Такие места не забывают. Их обходят.

Селена выдержала её взгляд.

— Мне нужна комната, горячая вода и ужин. А утром — проводник до старого лазарета, если здесь кто-то продаёт не только страх, но и услуги.

Это прозвучало резче, чем она хотела. Дорога вытянула из неё последние силы. Плечи ныли, глаза резало, под кожей накопилась та особая усталость, после которой человек начинает говорить не красивее, а честнее.

Женщина оценивающе посмотрела на неё ещё раз и наконец отступила от двери.

— Комната будет. Ужин тоже. А с проводником посмотрим.

Трактир внутри оказался таким же суровым, как всё вокруг: длинные столы, закопчённые балки, жар от большой печи, тусклые светильники, запах дыма и хлеба. Несколько человек за дальним столом притихли, когда Селена вошла, и сделали то, что делают люди, не желающие иметь дело с бедой: не уставились прямо, но и не отвели взгляда совсем.

Хозяйка провела её в маленькую комнату под самой крышей. Там стояла узкая кровать, умывальный таз, сундук и стул. Для другого времени, другой женщины этого было бы мало. Сейчас Селене показалось — роскошь.

Она закрыла дверь и на несколько мгновений прислонилась к ней спиной.

Комната качнулась перед глазами.

Только теперь, когда последние часы пути оборвались порогом и замком, она почувствовала, насколько выдохлась. Не от дороги даже — от необходимости всё время держаться прямо. От неизвестности. От тишины между ударами сердца, в которой нет ни дома, ни будущего, ни даже уверенности, что она не совершает самую большую ошибку в жизни.

Селена сняла перчатки, положила письмо тёти на стол и долго смотрела на него.

Старый приграничный лазарет у Чёрного перевала.

Дом при нём.

Земля.

Ключи от внутренних ворот.

Слова были теми же. Но за эти дни они успели измениться. В столице они звучали как спасение. На дороге — как упрямство. А здесь, в последнем селении перед перевалом, стали походить на вызов.

Внизу заскрипели половицы, кто-то громко поставил кружку, и от этих простых звуков ей вдруг стало легче. Жизнь шла своим чередом. И если она ещё способна слышать это и хотеть есть, значит, окончательно не сломана.

Через полчаса Селена спустилась вниз.

Хозяйка поставила перед ней густую похлёбку, хлеб и кружку горячего настоя из северных трав. Селена поблагодарила и только взялась за ложку, как почувствовала на себе взгляд.

У самого окна, в тени, сидел старик в выцветшем плаще. Она не заметила его сразу — возможно, потому что он сидел неподвижно, как камень у дороги. У него было длинное узкое лицо, седые волосы, стянутые ремешком, и рука, испещрённая бледными линиями, похожими на старые ожоги или древние шрамы. Он не ел и не пил, только смотрел на неё так, будто узнавал не черты, а фамилию.

— Вы к Эвелин Вэр? — спросил он.

В трактире опять стало слишком тихо.

Селена опустила ложку.

— Поздно спрашивать. Я уже приехала.

Старик кивнул сам себе, словно услышал именно тот ответ, на который рассчитывал.

— Значит, вы и есть её племянница.

— Были знакомы с моей тётей?

— Не настолько, чтобы этим гордиться. И не настолько мало, чтобы промолчать.

Хозяйка, протиравшая стойку, недовольно поджала губы.

— Хватит, Харн.

— Если ей ехать туда утром, она должна знать.

Селена перевела взгляд с одного на другого.

— Тогда говорите.

Старик поднялся и подошёл ближе. Хромал он едва заметно, но каждое движение в нём выдавало когда-то сильного человека, привыкшего носить на себе больше, чем положено.

— Вашу тётю здесь уважали, — сказал он. — И боялись тоже. Она была из тех, кто не просит разрешения делать то, что считает правильным. Это редко нравится соседям. Особенно если правильное связано с теми, на кого остальные стараются не смотреть.

— С проклятыми, — спокойно сказала Селена.

За ближайшим столом кто-то шумно втянул воздух.

Старик чуть прищурился, будто примеряясь к ней заново.

— Да. С ними.

— Они живут там до сих пор?

— Иногда. Иногда исчезают. Иногда приходят новые. Иногда кажется, что дом пуст, а потом среди ночи в окне виден свет.

Хозяйка резко поставила кружку на стойку.

— Харн.

— Что?

— Не нагоняй на женщину лишнего.

— Лишнего тут и без меня хватает.

Он снова посмотрел на Селену.

— Дорогу я вам покажу. Но к самым воротам не пойду.

— Почему?

— Потому что один раз уже ходил.

Слова упали тяжело, без пояснения, и Селена неожиданно поняла: спрашивать дальше не стоит. Не сейчас. Не так. Что бы ни случилось у Чёрного перевала с этим человеком, память о том до сих пор жила у него не в голове, а в костях.

Она кивнула.

— Этого достаточно.

Старик скользнул взглядом по письму, лежавшему у её локтя.

— Эвелин выбрала вас не от доброй жизни. Значит, либо думала, что вы выдержите, либо хотела проверить, сколько в вас осталось живого.

— И что из этого хуже?

На этот раз усмехнулся он — устало, почти одобрительно.

— Узнаете утром.

Ночь принесла мало отдыха.

Комната была тёплой, постель чистой, ветер за окном не завывал, а только шуршал в щелях — и всё же Селена просыпалась снова и снова. Ей снился длинный коридор дома Рэвенхартов, по которому она шла босиком и никак