После развода с генералом драконом я открыла лазарет для проклятых - Нина Тимолаева

Селена выпрямилась.

Из полумрака показалась женщина лет сорока, высокая, сухая, в тёмном простом платье и шерстяной накидке. Лицо у неё было резкое, с тонким носом и усталыми глазами. На правой щеке тянулась бледная, почти серебряная линия, будто старая отметина, от которой кожа когда-то навсегда запомнила холод. Женщина остановилась в нескольких шагах, окинула взглядом Селену, её сундук, плащ, письмо в руке — и не поклонилась.

— Опоздали, — сказала она.

Селена моргнула.

— Простите?

— Эвелин умерла шесть дней назад. Если бы вы приехали раньше, увиделись бы.

Голос у незнакомки был низкий, ровный, без грубости и без утешения. Так говорят люди, давно разучившиеся беречь чужие чувства в ущерб правде.

Селена почувствовала, как внутри что-то коротко сжалось. Она знала. Почти наверняка знала. Но одно дело — читать сухие строки нотариуса, и совсем другое — услышать это здесь, под этой крышей, где тётя жила до последних дней.

— Кто вы? — спросила она.

— Та, кого она не прогнала. Для этого дома уже достижение. Меня зовут Иара.

— Вы здесь служили?

Женщина смотрела на неё так спокойно, что само слово «служили» вдруг показалось неуместным.

— Я здесь жила.

Не одна, хотела добавить Селена, но вовремя сдержалась.

Иара слегка склонила голову в сторону коридора.

— Раз уж вы открыли ворота своим ключом, значит, та самая наследница и есть.

— Селена Вэр.

Впервые за всё это время произносить собственную фамилию не было больно.

— Тогда вам стоит сразу кое-что понять, Селена Вэр, — сказала Иара. — Этот дом нельзя принять как красивый жест. Нельзя посмотреть, ужаснуться и уехать, оставив всё на тех, кто здесь остался. Если вошли — решайте сразу, надолго или нет.

Селена медленно сжала пальцы на письме.

Вот, значит, как.

Без приветствия. Без сочувствия. Без предложенной чашки горячего настоя. Без мягкого перехода между дорогой и новой жизнью. Только порог, чужая женщина с серебряной отметиной на щеке и вопрос, от которого нельзя уклониться.

Наверное, именно это и было честно.

— А если я ещё не знаю? — спросила она.

Иара шагнула ближе.

— Тогда вам покажут двор.

Она обернулась и крикнула в глубину дома:

— Выходите. Хватит прятаться.

Сначала никто не появился.

Потом из боковой двери медленно вышел мальчик лет двенадцати, слишком худой для своего роста, с тёмными волосами и настороженным взглядом. За ним — женщина в старом мужском полушубке, прижимавшая к себе девочку лет пяти. Потом — высокий сутулый мужчина с закрытым воротом до самого подбородка и шрамом, пересекавшим висок. Потом ещё один. И ещё.

Они появлялись молча, будто дом выталкивал их из своих углов неохотно.

И у каждого было что-то, что сразу объясняло, почему селение внизу предпочитало говорить о них шёпотом.

У мужчины со шрамом радужка одного глаза отливала холодным серебром. У женщины с ребёнком по рукам тянулись тонкие тёмные линии, похожие на узор, который не смывается с возрастом. У мальчика кончики пальцев были слишком белыми, почти прозрачными на вид, словно их навсегда коснулся зимний иней.

Ничего чудовищного. Ничего, от чего следовало бы бежать с криком.

И всё же люди внизу боялись их так, как боятся не явного уродства, а непонятного.

Селена смотрела на них и вдруг поняла: именно поэтому тётя написала про проклятых, а не про бедных, не про раненых, не про изгнанных. Потому что бедных иногда жалеют. Изгнанных иногда принимают. А тех, кого не понимают, чаще всего просто вычёркивают.

Совсем как её.

— Здесь осталось девять человек, — сказала Иара. — Было больше. Кто-то ушёл, когда Эвелин не стало. Кто-то решил переждать зиму ближе к тракту. Кто-то не верит, что вы останетесь дольше часа.

Она говорила без вызова. Но вызов всё равно слышался — в самой подаче, в том, что решение требовалось сейчас.

Селена медленно обвела взглядом вестибюль, лица, старый очаг, тёмный коридор, лестницу наверх.

Дом был велик. Холоден. Запущен. Чужд.

И всё же здесь на неё смотрели не с жалостью.

С недоверием — да.

С ожиданием беды — да.

С готовностью заранее не поверить — да.

Но не с жалостью.

После последних суток это оказалось важнее, чем тепло.

— Почему вы не ушли? — спросила она у Иары.

Та даже не задумалась.

— Потому что нас больше нигде не хотели.

Ответ ударил так точно, что Селена невольно выпрямилась.

Вот и весь дом. Вот и весь смысл.

Не мрачная легенда. Не красивое наследство. Не тайный дар судьбы.

Место, куда собирались те, кому не нашлось места нигде больше.

И если она сейчас развернётся, возьмёт сундук и уйдёт вниз, в селение, а утром дальше — куда угодно, она сможет объяснить это страхом, усталостью, разумной осторожностью. Любым словом. Но правда будет проще.

Она тоже вычеркнет этих людей.

Так же, как вычеркнули её.

Селена медленно сняла перчатки и положила их на ближайший стол.

— Покажите мне дом, — сказала она.

Никто не шевельнулся.

Она перевела взгляд на Иару.

— Все комнаты. Двор. Кухню. Чердак. Хозяйственные постройки. Всё, что осталось и всё, что разваливается. А потом вы расскажете, чего здесь не хватает к зиме и кто из соседей готов торговать, если платить вперёд.

В тишине раздался короткий, почти недоверчивый смешок — кажется, тот самый мальчик не удержался.

Иара прищурилась.

— Вы правда собираетесь здесь остаться?

Селена повернулась к открытой двери. За ней был двор, холодный воздух, серое небо и ворота, через которые она ещё могла уйти без объяснений.

Потом снова посмотрела на людей, стоявших у коридора.

— Нет, — сказала она. — Я собираюсь открыть двери.

Даже ветер за порогом будто стих.

Иара не улыбнулась. Но в её лице что-то изменилось — едва заметно, как меняется положение клинка в руке человека, который решил пока не бить.

— Тогда начнём с кухни, — сказала она. — У дома много дурных привычек, но голод — худшая из