Хозяйка Серой крепости - Николетта Фэй

— До утра итоговые записи не делаются без подписи Аделины и коменданта. Если из столицы пришлют сведения, что я тоже умерла, разбудите меня. Хочу присутствовать.

Нельс бледнеет, однако спорить не решается.

Мы начинаем с первой палаты. Аделина несёт местный список, я — итоговую книгу. Бесса держит лампу и ворчит каждый раз, когда горячий воск капает ей на пальцы. В третьей комнате находим близнецов, записанных умершими вчера. Оба идут на поправку: один жадно допивает тёплый отвар, второй пытается спрятать под одеялом украденную хлебную корку.

— Хлеб верни, — требует Бесса, ставя лампу на тумбу. — Иначе подавишься ночью, а госпожа решит, что тебя снова убили в книге.

Мальчик прижимает добычу к груди. Я делю корку пополам и отдаю каждому по кусочку, попросив есть сидя. От облегчения хочется рассмеяться, но на странице возле их имён стоят две даты смерти.

В следующем крыле жива одиннадцатилетняя Реми. Её уже перевели к выздоравливающим, однако центральная сводка закрыла дело три дня назад. Ещё один мальчик значится умершим утром, хотя сейчас помогает служителю носить пустые кружки.

К полуночи у нас пять живых детей из списка умерших. Корн приходит в последнюю палату неодетым, поверх ночной рубашки он набросил форменный плащ.

— Что вы устроили? Больным нужен сон.

— Вот имена. — Я передаю ему лист. — Вы подписывали эти смерти?

Комендант читает и заметно сутулится. На Реми он задерживается дольше: девочка сидит в соседней комнате, её смех слышен сквозь приоткрытую дверь.

— Я подписываю суточное число, — признаётся Корн. — Имена идут приложением писаря.

Аделина ставит лампу на подоконник так резко, что пламя дёргается.

— Вы месяцами требуете от меня объяснять каждое ухудшение, но не замечаете пятерых воскресших?

— Мне присылают исправленную статистику Палаты! — Корн отвечает громче, чем собирался, и сразу смотрит на детей. Понизив голос, он добавляет: — Я несколько раз запрашивал разъяснения. Мне сообщили, что местные журналы запаздывают, а центральные данные учитывают переводы и поздние извещения.

— Куда делись ваши запросы?

Он идёт в канцелярию вместе с нами. В нижнем ящике лежат копии двух писем. На первом ответ: «Сведения уточнены, расхождение устранено». На втором Корну напоминают об ответственности за искажение отчётности и советуют не путать окончательную статистику с черновой.

— После второго ответа я перестал запрашивать, — говорит Корн, проводя ладонью по небритой щеке. — Если бы Палата обвинила меня в ложной отчётности, сюда прислали бы другого коменданта.

— И он подписывал бы то же самое вместо вас?

Корн хочет возразить, но из соседней комнаты доносится смех Реми. Он поворачивается к двери и мнёт край столичного ответа, пока бумага не начинает хрустеть.

— Наверное, — признаёт он. — Я не проверял имена.

Утром Освин является на кухню с рулоном под мышкой и пылью в бороде. Старый указ едва помещается между мисками. Бесса сердито двигает кашу, чтобы мы не заляпали пергамент, а Аделина прижимает его край кружкой.

Мы читаем вслух, цепляясь за старые обороты. Сначала лекарь обязан подтвердить, что больные не идут на поправку. Затем смертность должна перейти указанную черту. Только после этого Палата получает право назначить выжигание. Я придвигаю местные листы и считаю карандашом на полях. По палатам до страшной границы далеко. В книге Нельса не хватает нескольких имён.

Аделина забирает у меня карандаш и снова проходит по спискам. Возле двух фамилий она ставит жирные точки.

— Эти дети уже в комнате выздоравливающих, а здесь числятся умершими. Остальных оставили больными. Для человека, который увидит только сводку, мы не спасаем никого.

— На бумаге, — поправляет Корн. Он сидит с нами с самого ночного обхода и впервые сам перечёркивает столичную цифру. — Что мы можем сделать?

— С этого утра подписывать только тех, кого видели, — отвечаю я. — Отдельно хранить местные листы. Снять копии со старых журналов, пока они не исчезли.

Весь день мы переписываем имена. Нельс работает под взглядом Корна; его рука остаётся ровной, но он несколько раз просит выйти и получает отказ. К вечеру мои пальцы покрыты чернилами, голова почти не болит. Я могу назвать всех пятерых детей и дату каждой ложной смерти.

Ночью в ворота стучит почтовый всадник. Письмо принимают щипцами через узкое окно и несут в канцелярию. Печать Палаты цела. Корн вскрывает конверт сам.

Его лицо сереет по мере чтения.

— Новая окончательная сводка, — произносит он, протягивая лист Аделине. — Ещё девять умерших. И ни одного улучшения.

Я сверяю имена. Шестеро из девяти сейчас спят, один час назад просил добавки, двое действительно в тяжёлом состоянии, но живы.

Аделина достаёт старый указ и ставит рядом обе цифры. Теперь итоговая смертность пересекает отмеченную там черту.

Приказ сжечь Серую крепость можно подписывать.

Иви начинает задыхаться через четверть часа после утреннего лекарства.

Я слышу её кашель из коридора и вхожу следом за Аделиной. Девочка сидит на кровати, согнувшись над тазом, а Бесса растирает ей спину. На тумбе осталась кружка с мутным осадком и пустая бумажная мерка.

— Что она получила? — Я подхватываю зайца, чтобы он не упал в таз.

— Обычную дозу серых солей, — Аделина уже слушает дыхание Иви. — Отнесите остальных детей к окну. Бесса, не укладывайте её.

Иви цепляется за мой рукав. Она пытается вдохнуть глубже, но кашель снова сгибает её пополам. Я держу девочку, пока лекарка разводит в чистой воде другое средство и даёт по глотку. Постепенно свист становится тише. Жар никуда не исчезает, губы остаются бледными.

Когда Иви наконец разрешают лечь на высокие подушки, Аделина садится на край соседней кровати. На её лбу выступил пот.

— Это уже было, — говорит она, глядя на пустую мерку. — Не с Иви. С другими детьми. Резкий кашель, рвота, иногда слабость. Обычно вскоре после порошка.

— Почему вы продолжали его давать?

Вопрос выходит жёстче, чем я хотела. Аделина вскидывает голову, и усталость на её лице сразу сменяется злостью.

— Потому что половине детей после него становится легче. Потому что серыми солями лечат эту горячку в каждом лазарете Империи. Потому что, когда я доложила об осложнениях, мне ответили: болезнь развивается, а молодая лекарка ищет виноватое лекарство, чтобы скрыть собственные ошибки.

Она замолкает, услышав, как Иви снова кашляет. Я присаживаюсь рядом и приглаживаю торчащий лоскут на заячьем ухе. Нападать на единственного человека, который держал эти палаты до моего приезда, легко и бесполезно.

— Я спросила неправильно, — произношу я. — Вы заметили связь. Что помешало её проверить?

Аделина медленно выдыхает.

— У меня нет лаборатории. Протокол менять