Хозяйка Серой крепости - Николетта Фэй

Она устало улыбается.

— Я подозревала, что за осмотр придётся платить.

У окна я объясняю, что лечить детей не умею. Зато много лет вела фонд военных вдов и сирот и видела, как потерянная ведомость оставляла приют без еды или чистых повязок.

— Здесь люди стараются, — говорит она, и защита в её голосе появляется раньше, чем я успеваю обвинить. — У меня три помощника на семьдесят детей. Двоих прислали неделю назад. Комендант занят сводками, а Палата требует соблюдать протокол до последней меры порошка.

— Я вижу, что они стараются. Поэтому им нужен порядок, который не придётся каждый раз изобретать заново. — Я разворачиваю к Аделине первый лист учёта.

Я показываю на две двери кухни. Через одну носят еду, через другую теперь уходит грязная посуда. Чистое бельё уже складывают в освобождённой кладовой. Тех детей, которые идут на поправку, Аделина соглашается перевести в сухую комнату у восточной лестницы. За колодцем закрепляем двух служителей по сменам, чтобы ведро для мытья пола больше не оказывалось рядом с питьевой водой.

С лекарствами сложнее. Аделина сперва отказывается отдавать записи человеку без медицинского образования. Я предлагаю записывать только имя, время, название и подпись того, кто выдал дозу.

— Назначать продолжите вы. Мне нужно, чтобы через три часа можно было понять, получил ли ребёнок лекарство.

Аделина чертит таблицу сама и с нажимом ломает карандаш. Тут же служитель спрашивает у меня про ещё одну стопку ткани. Я отправляю его к Освину: на складе была один раз и хозяйкой всех ответов за утро не стала.

Освин ворчит, что крепость выдержала три осады без наших клеточек, но отпирает проход в западный двор. По нему грязное бельё можно носить в обход кухни. Под лестницей он показывает запасную цистерну. Вода пахнет затхлостью, и старик обещает прочистить сток до того, как мы станем ею пользоваться.

На обратном пути Освин показывает башню: сигнальный фонарь там остался, но механизм заедает, а зеркала никто не протирал десятилетиями.

— Про смолу не забыли, значит, — бурчит старик, но ведёт меня к тяжёлой двери.

Хвойный запах пробивается через щели. Я прошу не отдавать ключ без моей подписи и подписи коменданта. Освин снимает связку с гвоздя и прячет под куртку.

К вечеру тошнота отступает, боль остаётся тупой полосой у висков. Я сажусь на ступеньку возле палаты и вдруг без усилия вспоминаю весь день, включая обещанное Иви новое ухо для зайца.

Девочка не спит. Она лежит на боку, раскрасневшаяся от жара, но протягивает мне игрушку, когда я присаживаюсь возле кровати.

— Он слышит только одним ухом, — шепчет она. — Поэтому не всегда понимает, когда дают противное лекарство.

— Умный заяц. — Я поправляю ей одеяло и проверяю, не мокрая ли ткань на подушке. — Завтра сделаем второе.

Иви улыбается. Аделина записывает вечерние назначения, служитель разносит кружки по новому списку. В палате всё ещё душно, но чистые простыни больше не смешаны с грязными.

Перед сном я захожу в канцелярию. Хочу сверить число детей и попросить список тканей со склада. Писаря нет, чернила в его кружке ещё влажные. На столе лежит сегодняшний журнал.

Я нахожу Иви по номеру кровати. Имя стоит в нижней части страницы, рядом с возрастом и датой поступления. Дальше идёт короткая запись, выведенная чужой аккуратной рукой.

«Скончалась. Серая горячка».

Время смерти указано час назад.

Я прижимаю палец к строке, убеждаясь, что головная боль не заставляет меня путать буквы. Потом возвращаюсь в палату. Иви смотрит на меня поверх одеяла и сонно гладит зайца по уцелевшему уху.

За моей спиной появляется Аделина.

— Что случилось?

Я протягиваю ей раскрытый журнал.

— Но я только что с ней разговаривала.

Аделина сперва смотрит на Иви, потом на раскрытый журнал. Девочка шевелится под одеялом, тряпичный заяц падает ей на грудь, и лекарка машинально возвращает игрушку под мышку.

— Дайте сюда. — Она берёт книгу, подносит ближе к настенной лампе и проводит ногтем под строкой. — Это сегодняшнее число. И палата наша.

— Я уже проверила.

Аделина бросает на меня быстрый взгляд, в котором появляется досада на собственное недоверие. Затем опускается возле кровати, зовёт Иви по имени и пересчитывает пульс. Девочка сонно жалуется, что мы мешаем зайцу спать.

— Вполне живая, — шепчет лекарка, укрывая её. — Кто сделал запись?

Чернила темнее, чем в соседних строках. Почерк мне незнаком, но Аделина сразу узнаёт ровные узкие буквы.

— Нельс. Наш писарь. Он переносит вечернюю сводку в итоговый журнал.

— Тогда разбудим его.

Нельс находится не в комнате служителей, а в канцелярии. Я замечаю свет под дверью, когда мы выходим из палаты. Писарь сидит за столом в расстёгнутом жилете и переписывает цифры с отдельного листа. Услышав шаги, он слишком быстро накрывает бумагу журналом.

— Леди Вальдер? Госпожа Росс? — Он вскакивает, едва не опрокидывая чернильницу. — Я думал, обход закончен.

Я кладу перед ним книгу, открытую на имени Иви.

— Объясните эту запись.

Нельс не наклоняется к странице. Он уже знает, о какой строке речь, и это замечает Аделина. Лекарка снимает с его листа тяжёлый пресс раньше, чем писарь успевает возразить.

— Здесь тоже стоит смерть Иви, — говорит она. — Откуда вы взяли эту сводку?

— Пришла с вечерней почтой Палаты. Это окончательные данные.

— Ребёнок лежит в третьей кровати, — я придвигаю лист ближе. — Вы её видели?

Писарь поправляет ворот рубашки. От его пальцев на ткани остаётся чернильный след.

— Я веду итоговую книгу, госпожа. Не обхожу палаты. Местные записи предварительные, центральная служба сверяет переводы, поступления и… возможные задержки в донесениях.

Аделина резко втягивает воздух, но я прошу её принести рабочие листы из палат. Она понимает, зачем мне нужно оставить Нельсу возможность говорить, и уходит без спора.

— Сколько раз центральные цифры расходились с вашими? — Я сажусь напротив писаря и переворачиваю его лист обратной стороной. Бумага дорогая, с водяным знаком Палаты.

— Не могу знать. Я получаю окончательную сводку и вношу её.

— Значит, можете. Если число меняется, вы видите прежнее и новое.

Нельс обмакивает перо, хотя писать ему нечего. Кончик царапает дно пустой чернильницы.

— Иногда исправляют одну-две записи. Ребёнка могли перевести, а уведомление запоздало. Могли перепутать имя. При таком количестве учреждений…

— Иви никуда не переводили. Имя не перепутано. Она умерла здесь, час назад, от серой горячки. Где Палата взяла эти сведения?

— Я не составляю столичные бумаги.

Он прав в одном: прямого ответа у него может не быть. Но он переписал смерть живого ребёнка, не