После развода с генералом драконом я открыла лазарет для проклятых - Нина Тимолаева

Не потому, что она не знала правды. А потому, что он сказал их так, будто её чувство было не общей историей, а её личной неловкостью. Будто всё, что она берегла, существовало лишь в её воображении.

Селена медленно встала.

Всё вокруг стало резче — блеск люстр, серебряные ножи, лица, развёрнутые к ней с одинаковым выражением жадного сожаления. Ах, бедняжка. Ах, как неловко. Ах, какая всё-таки восхитительная сцена.

— Тогда не заставляй меня сидеть рядом, — сказала она.

Арден не ожидал этого. Совсем немного — едва заметно — изменилось его лицо. Он привык, что она терпит. Что подбирает слова. Что отступает первой, лишь бы не разрывать ткань приличий. Именно поэтому он и решил сделать всё при свидетелях: был уверен, что она проглотит.

— Сядь, Селена, — произнёс он уже тише, и это тихое звучало опаснее громкого.

— Нет.

Одно короткое слово разошлось по залу, словно кто-то провёл ножом по натянутой струне.

Арден медленно опустил бокал на стол.

— Ты забываешься.

— Нет, — повторила она, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется чем-то иным, почти страшным в своей ясности. — Я вспоминаю. Себя.

Он смотрел на неё несколько долгих секунд. В его глазах не было ярости. Хуже — там было холодное раздражение человека, чьё заранее продуманное представление вдруг пошло не по выверенному плану.

— В таком случае, — сказал Арден, — тебе больше нечего делать в моём доме.

Селена не отвела взгляд.

— В нашем.

Он усмехнулся.

— Больше нет.

В зале кто-то вздохнул с тем особым сладким ужасом, который возникает только там, где люди радуются чужой катастрофе, но ещё не могут признаться себе в этом.

Селена почувствовала, как у неё стягивает грудь. Значит, вот как. Не развод потом. Не раздельные комнаты. Не холодный разговор с бумагами и условиями. Он решил сразу отрезать ей всё — имя, место, защиту, воздух.

— Ты выгоняешь меня? — спросила она.

— Я освобождаю дом от того, что в нём лишнее.

На этот раз никто не ахнул. Столица любила точные формулировки.

И тогда Селена поняла две вещи сразу.

Первая: если она останется ещё хоть на минуту, они увидят, как у неё дрогнут губы.

Вторая: Арден уверен, что победил уже сейчас.

Она сняла фамильную цепь с шеи. Медленно, не торопясь, чувствуя на коже прохладу металла. Цепь была тяжёлой, тонкая работа древних мастеров, символ рода Рэвенхартов. Когда-то он сам застегнул её на ней в день свадьбы. Тогда она решила, что это похоже на обещание. Теперь это было похоже на ошейник.

Селена положила цепь на белую скатерть.

— Тогда освободим его окончательно, — сказала она.

И лишь после этого повернулась к дверям.

Кто-то попытался посторониться слишком поспешно. Кто-то, наоборот, замер, желая лучше разглядеть её лицо. Селена шла сквозь этот зал, словно сквозь холодную воду. Спина прямая. Подбородок чуть поднят. Ни одного лишнего движения. Только у самых дверей она услышала голос Ардена:

— Твои вещи соберут и пришлют.

Она не обернулась.

— Не утруждайся. Я не хочу брать из этого дома то, что мне никогда не принадлежало.

Только когда двери зала закрылись за её спиной, звук, музыка и чужие глаза перестали давить на кожу.

Коридор был пуст.

Селена сделала ещё несколько шагов и остановилась у высокой ниши между окнами. Её затрясло не сразу, а как-то по частям: сначала пальцы, потом плечи, потом сердце, будто оно слишком долго стучало ровно лишь из упрямства, а теперь решило вернуть себе право на слабость.

Она прижала ладонь к губам.

Нет. Только не здесь.

Не перед слугами, которые вот-вот побегут разносить по дому новости быстрее ветра. Не под окнами зала. Не в том крыле, где каждый камень помнил, как она входила сюда невестой.

— Миледи...

Селена вздрогнула. Из бокового прохода показалась Марта — её горничная, единственный человек в этом доме, кто смотрел на неё не снизу вверх и не сверху вниз, а просто по-человечески. Маленькая, сухощавая, с узким лицом и внимательными глазами, Марта уже всё знала. Конечно. В таких домах слухи просачиваются через стены раньше дыма.

— Я слышала, — тихо сказала она. — Я сейчас же...

— Нет, — оборвала Селена и сама удивилась, как спокойно звучит её голос. — Ничего не собирай.

— Но ваши вещи...

— Пусть подавится ими.

Марта поджала губы, и в этом движении было столько злой преданности, что Селене на миг стало легче.

— Тогда хотя бы плащ, — сказала Марта. — Ночь холодная.

Селена закрыла глаза на мгновение. Плащ. Да. Как странно: человека можно выбросить из жизни, но телу всё ещё нужен плащ, если на улице ветер.

— Хорошо.

Марта исчезла и вернулась так быстро, будто заранее держала всё наготове. Тёмный дорожный плащ, перчатки, небольшой кожаный кошель. Селена нахмурилась.

— Это не моё.

— Моё, — отрезала Марта. — Возьмёте потом — вернёте потом. Или не вернёте. Мне безразлично.

Селена смотрела на неё несколько секунд, а потом вдруг рассмеялась — коротко, хрипло, почти больно. Смех тут же сорвался.

— Марта...

— Не благодарите, — сказала та слишком резко, чтобы скрыть волнение. — И не стойте здесь. Он может передумать и прислать кого-нибудь, кто захочет вас унизить ещё раз. А я этого не вынесу.

Селена накинула плащ и затянула завязки дрожащими пальцами.

— Куда мне идти?

Вопрос вырвался раньше, чем она успела остановить его.

Марта тоже замерла.

Вот так и приходит конец всему величию. Не в громких словах. А в одном простом вопросе, на который нет ответа. Куда идти женщине, которую только что вычеркнули из дома генерала? В столице у неё почти не осталось своих. Отец умер два года назад. Родовой дом давно продан за долги старшего брата. Дальние родственники с удовольствием приняли бы её... если бы им было чем расплачиваться с Арденом за такую милость.

— Сначала не к тем, кто будет спрашивать, — сказала Марта после паузы. — Сначала к тем, кто закроет дверь перед чужими носами.