Друг свёкра. Любовь, которую я выбираю - Ольга Люм
Но другая мысль — та, что проснулась во мне сегодня утром вместе с решением что-то менять — говорит громче. Ты не жалуешься. Ты хочешь узнать. Узнать, как там дела. Узнать, в каком он настроении. Это не жалоба. Это разведка. Это попытка понять, что происходит.
Я беру телефон, нахожу в контактах «Александр Петрович» и несколько секунд смотрю на экран. Палец дрожит над кнопкой вызова. Я делаю глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и нажимаю.
Гудки. Длинные, тягучие. Один. Два. Три. Сердце колотится где-то в ушах. Мне кажется, что сейчас сбросят. Что он не возьмёт трубку, потому что они все там против меня. Потому что они — семья, а я — чужая, пришлая, которую терпят только ради сына.
— Алло?
Его голос — низкий, чуть хрипловатый, но спокойный — ударяет по ушам, и я на секунду теряю дар речи. Я не подготовилась. Я не продумала первые слова. Я сжимаю телефон так сильно, что пальцы белеют, и открываю рот, но из горла вырывается только какой-то сдавленный звук.
— Слушаю, — говорит он с лёгким недоумением. — Кто это?
Я кашляю, прочищая горло, и выдавливаю из себя:
— Александр Петрович, это… это Лида. Здравствуйте.
Наступает пауза. Короткая, но мне она кажется вечностью. Я слышу его дыхание. Он молчит, и я не понимаю, удивился он или, наоборот, ждал этого звонка.
— Лидочка, — наконец говорит он, и в его голосе появляется что-то, чего я не могу распознать. То ли усталость, то ли сожаление. — Здравствуй, дочка.
«Дочка». Он назвал меня дочкой. В горле встает ком, и я зажмуриваюсь, чтобы не разреветься.
— Я… — начинаю я и замолкаю. Слова путаются, разбегаются, прячутся. Я не знаю, с чего начать. Спросить прямо: «Как там Илья?» Или сделать вид, что звоню просто так, по делу? Но у нас с ним нет дел. Мы не созваниваемся просто так. Он знает это. Я знаю это. Притворяться бессмысленно.
— Ты по поводу Ильи? — мягко спрашивает он, выручая меня из неловкости.
Я выдыхаю. Ну вот. Всё проще, чем я думала. Он знает. Конечно, он знает. Сын пришёл среди ночи, злой, взвинченный, с портфелем и без объяснений. Такое не скроешь.
— Да, — тихо говорю я. — Я хотела узнать… как у вас там дела. И его настроение.
Я говорю осторожно, боясь сказать лишнего, боясь показаться навязчивой. Но свёкор молчит, и я продолжаю:
— Он вчера… он очень разозлился. Я просто спросила, как прошёл день, а он… — голос предательски дрожит, и я замолкаю, боясь расплакаться прямо в трубку.
— Знаю, Лида, — говорит Александр Петрович, и в его голосе я слышу усталый вздох. — Он пришёл в двенадцатом часу. Злой, как чёрт. Ничего не объяснил, прошёл в комнату, закрылся. Мать его, конечно, суетилась, чай таскала, расспрашивала… Он нагрубил ей. Сказал, чтобы отстали.
Я открываю рот. Он нагрубил матери? Илья? Тот самый Илья, который всегда говорил: «Мама для меня святое»? Я не могу в это поверить. Но Александр Петрович не стал бы врать.
— Сейчас он спит ещё, — продолжает свёкор. — Я к нему не лез. Пусть выспится, остынет. А ты как? Как сама-то?
Этот простой вопрос — «как сама-то» — добивает меня окончательно. Слёзы, которые я сдерживала, прорываются наружу, и я зажимаю рот рукой, чтобы он не услышал всхлипов. Но он слышит. Он всё слышит.
— Плачешь? — спрашивает он, и в голосе появляется тревога. — Лида, ты не плачь. Не надо.
— Я не плачу, — вру я, вытирая щёки дрожащей рукой. — Я просто… я волнуюсь. Он сказал такие слова вчера… Я не знаю, что мне теперь делать.
Александр Петрович молчит несколько секунд. Я слышу, как он отодвигает стул, как шуршит газета. Он собирается с мыслями. Я знаю эту его привычку — прежде чем сказать что-то важное, он делает паузу, собирает слова, взвешивает каждое.
— Слушай меня, Лида, — наконец говорит он, и его голос становится твёрдым, почти командирским. — Я не знаю, что там у вас случилось. Не хочу знать, если честно. Вы взрослые люди, сами разберётесь. Но я знаю одно: Илья вчера был не в себе. Я таким его давно не видел. И не потому, что ты ему что-то сделала. А потому, что у него накопилось. На работе, наверное, или ещё где… он не говорит. Он вообще говорить не умеет, мой сын. Злится, молчит, а потом взрывается.
Я слушаю, затаив дыхание. Он говорит то, что я чувствовала, но не могла сформулировать.
— Ты ему не враг, — продолжает свёкор. — Ты его жена. И если он этого не понимает, то… — он вздыхает, и в этом вздохе мне слышится что-то, похожее на горечь. — То это его проблема. А ты… ты держись. Не беги за ним. Не умоляй. Он сам должен остыть и прийти.
— А если не придёт? — шепчу я в трубку.
— Придёт, — отвечает он уверенно. — Куда он денется. Ты его жена. Он тебя любит. Просто… бывает, что любовь прячется под злостью. Но это не значит, что её нет.
Я закрываю глаза и представляю его лицо. Спокойное, с мягкими морщинами. Свёкор всегда был моим союзником, даже не зная об этом. Он не лез, не советовал, не осуждал. Он просто был рядом. И сейчас он говорит мне то, что я должна услышать: не унижайся. Не проси. Жди.
— Спасибо, — выдыхаю я, чувствуя, как напряжение начинает понемногу отпускать. — Спасибо вам.
— Не за что, дочка, — отвечает он. — Ты только не кисни. Позавтракай нормально, чай попей. И не сиди дома. Выйди, проветрись. Сходи в магазин, в парк. Не замыкайся.
Я киваю, хотя он меня не видит. Киваю и понимаю, что он прав. Если я останусь в этой квартире, в этой тишине, с этой пустой кроватью, я сойду с ума.
— Александр Петрович, — говорю я, прежде чем он успевает попрощаться. — А он… он не говорил, надолго он к вам?
Свёкор молчит. Слишком долго молчит. И в этом молчании я слышу ответ, который мне не понравится.
— Не говорил, — наконец отвечает он. — Но я с ним поговорю. Когда проснётся. Не дам ему там сидеть, войну разводить. Ты моя невестка, я тебя в обиду не дам.
Последние слова он произносит с такой твёрдостью, что я почти верю: всё наладится. Почти.
— Спасибо, — повторяю я, и в голосе моём больше нет слёз. Есть усталость, есть надежда, есть маленькая, хрупкая вера в то, что этот день принесёт что-то, кроме боли.
— Позвоню позже, — говорит он. — Ты только трубку бери. И не звони