Друг свёкра. Любовь, которую я выбираю - Ольга Люм
Я закрываю глаза, и пытаюсь понять, где я ошиблась.
Но я не ошиблась. Я знаю это. Где-то глубоко, под слоем боли, унижения и страха, живёт маленькая, упрямая мысль: я не сделала ничего плохого. Я спросила мужа о его дне. Я предложила поесть. Я хотела быть рядом. Это не преступление. Это не повод, чтобы на меня кричали, чтобы меня оскорбляли, чтобы меня отодвигали плечом, как надоевшую собаку.
Эта мысль такая тонкая, такая слабая, что я боюсь её спугнуть. Но она есть. Она тлеет где-то в солнечном сплетении, и я пытаюсь раздуть из неё огонь. Потому что если я поверю ему, если я соглашусь, что я — «тошная сиделка» и «контролёрша», то я потеряю себя окончательно.
Я открываю глаза и смотрю в потолок. На нём есть маленькая трещина, которую мы заметили еще при въезде, но так и не заделали. Я смотрю на эту трещину и думаю о том, что в нашем браке, наверное, тоже была трещина. Мы просто не замечали её, пока сегодня она не разверзлась в пропасть.
Я выключаю свет на тумбочке. Комната погружается в темноту, и только свет фонарей из окна рисует на стене причудливые тени. Я натягиваю одеяло до подбородка, сворачиваюсь калачиком на своей стороне кровати.
Я не знаю, вернётся ли он завтра. Я не знаю, захочу ли я его видеть, если он вернётся. Я не знаю, как жить дальше с этим ледяным взглядом перед глазами. Я не знаю ровным счётом ничего.
Я знаю только, что сейчас четыре часа утра, я одна в пустой квартире, и где-то там, за стеной, продолжается чужая жизнь. А моя остановилась. Замерла в той секунде, когда дверь захлопнулась за его спиной.
Я закрываю глаза и позволяю себе провалиться в сон — тяжёлый, чёрный, без сновидений.
Я просыпаюсь от того, что кто-то сверлит мне затылок. Это ощущение — липкое, тревожное — вытаскивает меня из чёрной бездны сна. Секунду я лежу с закрытыми глазами, чувствуя под щекой наволочку, и мне кажется, что всё по-прежнему. Что сейчас раздадутся его шаги в коридоре, звякнет чашка, и он войдет в спальню с чашкой кофе, сонный, взъерошенный, и скажет: «Доброе утро».
Но тишина, которая встречает меня, когда я открываю глаза, — неправильная. Она слишком плотная, слишком тяжёлая. Я поворачиваю голову и смотрю на его сторону кровати. Пусто.
Он не вернулся.
Эта мысль бьёт наотмашь, разгоняя остатки сна. Я сажусь на кровати, и голова идёт кругом. За окном серое, мутное утро. Небо затянуто плотной пеленой, и кажется, что даже солнце не хочет светить в этот день.
Я смотрю на телефон. Экран чёрный, без единого уведомления. Я беру его дрожащими пальцами, нажимаю на кнопку — 7:43. Ни звонков, ни сообщений. Ничего.
Я прокручиваю список контактов, сама не зная, что ищу. Его имя — Илья — выделяется жирным шрифтом. Палец зависает над ним, и сердце начинает колотиться где-то в горле, частыми, хаотичными ударами. Позвонить? Сказать, что я люблю? Попросить вернуться? Умолять?
Его слова из вчерашнего вечера всплывают в памяти с пугающей четкостью: «Не звони мне сегодня. И маме не звони. Не позорься».
Я убираю палец. Не сейчас. Не ему.
Я откидываюсь на подушку и смотрю в потолок, на ту самую трещину, которую разглядывала ночью. В утреннем свете она кажется больше, глубже. Как и трещина в моей жизни. Я провожу по ней взглядом от края до края и вдруг понимаю одну простую, страшную вещь.
Я не хочу так больше жить.
Эта мысль приходит тихо, спокойно, почти деловито. Садится рядом со мной на кровать, как давно забытая, но верная подруга. Я не хочу так больше жить. Не хочу гадать, в каком настроении он придёт с работы. Не хочу подбирать слова, чтобы не вызывать его гнев. Не хочу чувствовать себя мышкой в своей собственной квартире. Не хочу смотреть в его глаза и видеть там лёд.
Я закрываю лицо руками и сижу так несколько минут. Дыхание выравнивается. Мысли, которые ещё минуту назад метались, как загнанные звери, начинают укладываться в ровные, спокойные ряды. Надо что-то делать. Не ждать. Не сидеть сложа руки. Не надеяться, что он вернётся и всё само собой рассосётся. Надо что-то делать.
Я опускаю руки и снова смотрю на телефон.
В голову приходит имя. То, которое всегда было для меня тихой гаванью в этой семье.
Александр Петрович. Свёкор.
Я вспоминаю его лицо — спокойное, с мягкими морщинами вокруг глаз, с сединой на висках. Он всегда отличался от своей жены. Если свекровь смотрела на меня оценивающе, придирчиво, ища изъяны, то он… он просто смотрел. С интересом. С теплотой. Он никогда не лез в наши отношения с Ильёй, но я знала: если что-то случалось, я могу позвонить ему. Он не будет кричать, не будет обвинять. Он выслушает.
Однажды, ещё в первый год нашей семейной жизни, когда мы с Ильёй сильно поругались из-за какой-то ерунды, и я плакала на кухне, свёкор зашёл к нам, сделал вид, что принёс ключи, которые забыл, увидел моё лицо, молча сел напротив и сказал: «Он горячий, но отходчивый. Дай ему время. А если станет совсем тяжело — звони. Я помогу». Он не уточнял, чем поможет. Но в его голосе было столько уверенности, что я поверила.
С тех пор я ни разу не звонила. До сегодняшнего дня.
Глава 4
Я смотрю на часы. Почти восемь. Он встает рано, я знаю. Сейчас он, наверное, пьёт чай на кухне, читает газету или смотрит новости по телевизору. А где-то там, в другой комнате, спит его сын после ночи, полной обвинений в мой адрес.
Меня накрывает волна стыда. Что я скажу? Как объясню, почему звоню ему, а не собственному мужу? Не выставлю ли я себя жалкой, навязчивой невесткой, которая