Девушка из снов - Натали Гагарина

Он позвонил Басову. Объяснил ситуацию. Вместе они приняли решение: отправить меня на операцию в Израиль немедленно. Но об этом не должен знать никто. Даже моя дочь Лиза.

– Доктор, Вы понимаете, какую ответственность берёте на себя? – спросил Басов.

– Слава Богу, я работаю в частной клинике и не боюсь потерять работу, – рассмеялся в телефон Шульман, – а на остальное мне наплевать.

Басов лично занимался моей транспортировкой в аэропорт Шереметьево-2. Меня на носилках – каталке погрузили в самолёт. Документы были в полном порядке, и препятствий с отправкой не возникло. Врач – реаниматолог из клиники «Радожского» сопровождал меня в полёте и заботился обо мне. Уже через три часа в Израиле нас встречал доктор Моше Шульман. Мне предстояли сложные операции и долгое лечение на Мёртвом море.

Федос находился в это время в Северодвинске. Там полным ходом шло завершение важного государственного проекта, и конструктор сутками находился на работе.

– Федос! – почти кричала в телефон Лиза, – маму в Израиль отравляют на лечение. Вы приедете проводить её?

– Когда, Лиза? Скажи мне, как она?

– Не знаю ещё. Может, завтра вечерним самолётом. Её врач сопровождать будет. До самой клиники в Назарете.

– Лиза, милая, я не успеваю! Господи! Ну, как же так?! Скажи маме, что у меня сердце рвётся на кусочки, что я не увижу её!

– Я передам, Федос! Вы не беспокойтесь! – Лиза ещё не знала, что мать в это время была уже далеко, в другом государстве.

Операции были сделаны блестяще! Как говорят, за деньги можно почти всё, а за большие деньги – абсолютно всё!

Я чувствовала себя великолепно, если так можно говорить об инвалиде, не способном не только ходить, но даже самостоятельно сидеть или перемещаться с кровати на кресло-каталку. Каждый день мне делали лечебный массаж, возвращая чувствительность телу. Особое лечение проводили с глазами – и это было чудо! Ко мне возвращался свет. Мне трудно было понимать и тем более общаться с медперсоналом, потому что иностранный язык после школы и института как-то не задержался в моей памяти. Однако, простые английские слова и выражения, которые знают все в мире, конечно, знала и я. Единственным собеседником был доктор Моше. Он подолгу разговаривал со мной, выясняя мои ощущения, чувства и настроение. Он принёс мне мобильный телефон, и теперь я могла сама отвечать на звонки. Лиза звонила мне каждый день по несколько раз. Сергей Афанасьевич Шульман и депутат Басов ежедневно справлялись о моём состоянии у доктора Моше и часто звонили мне, подолгу развлекая меня разговорами.

Моя жизнь обрела смысл и стала опять интересной, когда каждый день я слышала любимый голос Федоса: «Доброе утро, Солнышко! Ну, что нового сегодня»? Мы подолгу разговаривали, и Федос постоянно выпытывал правду о моём здоровье: «Меня не покидает чувство беспокойства за тебя. Я в буквальном смысле страдаю…, когда на мой вопрос о твоём самочувствии, ты отвечаешь – «Not bad…», то мне сразу становится понятно, что тебе плохо, и ты хочешь остаться один на один со своим состоянием. Я не знаю, как тебе можно помочь, Машенька, но я могу только сказать, что для меня, когда любишь человека, то автоматически ты о нём беспокоишься. Желаешь быть ему во всём приятным и полезным, сострадать, когда ему плохо… Вот и всё… по-иному и быть не может. Отношения становятся как бы основательней и долговечней».

Послеоперационное лечение и уход требовали немалых денег и времени. Доктор Моше старался уберечь меня от депрессивных настроений, поэтому настоятельно советовал, чтобы за мной ухаживала моя дочь. «Положительные эмоции – вот Ваше основное лекарство, Мария», – всегда повторял Моше, каждый раз принося мне что-нибудь вкусненькое. Он сам был очень эмоциональным человеком: двигался быстро, говорил громко, сопровождая свой спич прихлопыванием и притопыванием. И шутил всегда, везде и со всеми. Когда доктор Моше шёл по длинному коридору клиники, казалось, идёт «торнадо»: всё вокруг него двигалось, вертелось, шумело, спрашивалось и отвечалось одновременно! У Моше была такая энергетика, что, казалось, ткни в него пальцем, и тебя шибанёт током!

Через две недели, депутат Басов сам позвонил Лизе и предложил ей поехать в Израиль, ухаживать за мной.

– Правда? – Лиза чуть сознание не потеряла от радости, – Вячеслав Петрович, а виза, билеты?

– Завтра привезите мне Ваш паспорт, Лизавета, мы всё сделаем. Куда ехать, надеюсь, знаете. Жду Вас в 9 утра. Пожалуйста, не опаздывайте, у меня в 9.15 – совещание.

– Я буду, буду! – задыхаясь от радости, кричала в телефон девушка.

Лиза и Федосей от доктора Шульмана уже знали, что мне была сделана уникальная операция. Знали они и то, что Басов перечислил за операцию восемьдесят тысяч долларов и ещё дополнительно – на моё содержание в израильской клинике. И вот теперь дочь может лететь ко мне и сама ухаживать за мной! Лизе пришлось уволиться с работы, потому что все законные отпуска она использовала. Но выбора – потерять мать или работу, не стояло! Ей предстояло быть рядом со мной до конца лечения. Дочь искренне радовалась этой возможности, потому что мама для неё была важнее всего на свете.

Басов сам на своем джипе отвёз Лизу в Шереметьево-2. Он помог ей донести чемодан до стойки регистрации. Прощаясь, он взял её руку и, глядя в глаза, тихо сказал:

– Берегите свою маму. Я совсем недавно потерял свою мать. Она для меня была тем стержнем, на котором я держался в этой жизни! Не потеряйте свой стержень.

Лиза запомнила эти слова на всю жизнь. Она чувствовала себя очень неловко, стоя рядом с Басовым. Этот чужой и странный для неё мужчина, так неожиданно ворвался в их жизнь, принеся столько горя и одновременно, изменив всё. Девушка не знала, как себя вести с ним, поэтому смущалась и краснела, хлопая длинными ресницами. А депутат был очень сдержан и деликатен с ней, и от этого его обаяние ещё больше усиливалось. «Всё будет хорошо. Я Вам обещаю, – и уже уходя, он добавил: – У Вас удивительные глаза, Лиза. Их невозможно забыть».

Всё это время, пока я находилась в Израиле, мой бедный Федос в Северодвинске работал, как каторжник. Работал неистово! До полного изнеможения. Утопая с головой в проекте, он сутками засиживался в офисе завода, не замечая ни времени суток, ни время обеда. Сотрудники поражались, откуда