Девушка из снов - Натали Гагарина

Странная штука – жизнь: порой совсем чужие люди становятся ближе и дороже, чем свои родные, кровные.

– Не принимайте мои слова, как приговор, Федосей, но я буду откровенен с Вами. Травмы головы у Вашей Марии настолько серьёзные, что если, учитывая даже самые передовые технологии, мы сделаем всё возможное с точки зрения медицины, она вряд ли вернётся к полноценной жизни.

– Вы хотите сказать, доктор, что она будет инвалидом?

– Это уже и сейчас понятно. И это, если хотите, в лучшем случае.

– А в худшем?

– Никто не может сказать, как долго она будет находиться в состоянии комы. Мозг неадекватен. Её организм не способен жить самостоятельно. Нужно время. Защитные силы организма могут не выдержать, хотя Вы сами видели, мы поддерживаем жизнедеятельность на самом высоком уровне, – и добавил многозначительно, – В прямом и переносном смысле.

– Как я понял, доктор, виновник – очень важная персона?

– Не хочу быть циничным, но в этом смысле, Марии «крупно повезло». В противном случае, Ваши предположения два дня назад уже оправдались бы в полной мере.

– Сергей Афанасьевич, дорогой, скажите мне – хоть малейший шанс выжить у Марии есть?

– Есть, – твёрдо ответил хирург, как ножом полоснул, – но оч-чень маленький.

– Я всё сделаю, доктор, – Федос вскочил и начал трясти главврача за руки, – спасибо Вам! Спасибо, Сергей Афанасьевич! Вы со своей стороны, а я – со своей, – мы спасём её! Вы говорите, чудес не бывает? Бывает, Сергей Афанасьевич! Бывает! Мы с Вами сделаем это! Вот увидите, – с жаром говорил Федос, – Мария будет жить!

– Хорошо, хорошо… Вам спасибо, Федосей Георгиевич, что Вы такой. Сейчас люди очень равнодушны к чужому горю, да и друг к другу – тоже. Знаете что, Вы сказали, две недели в Москве будете?

– Да. Почти. Десять дней осталось.

– При нашей клинике апартаменты есть для гостей, для приезжих. Вы можете здесь устроиться, чтобы с Марией быть. А впрочем, как хотите.

– Сергей Афанасьевич! Конечно! Я Вам очень благодарен. Только вот, – замялся Федос, – финансово потяну ли я ваши апартаменты за эти десять дней? В Москве ведь цены не те, что в России… Да и клиника эта, как я понял, элитная. Сам сегодня платил по счёту.

– Вы правы: Москва – это царство-государство в России, и цены в нашей клинике действительно неподъёмные для среднего россиянина! Но Вы можете не беспокоиться насчёт оплаты.

Доктор многозначительно посмотрел на Федосея: – Как Вы поняли, всё сполна оплачено вперёд. И будет оплачиваться! Сейчас я распоряжусь, а Вы, будьте любезны, спуститесь, пожалуйста, в регистратуру, возьмите ключи от номера и идите-ка отдыхать. Кстати, для дочери Немцовой – Елизаветы, тоже там номер оставлен, но она отказывается, предпочитает домой ездить… Ей надо кормить, то ли кошку, то ли собаку – я так и не понял.

– Спасибо Вам, Сергей Афанасьевич! Если позволите, я буду лично у Вас узнавать о состоянии Марии Немцовой. Мне врачи никогда не скажут то, что Вам докладывают.

– Да, да… Федосей Георгиевич, заходите ко мне. У нас с Вами цель одна – жизнь Марии.

Доктор Шульман, сделав необходимые распоряжения, поехал домой. Федос, воодушевлённый беседой с главврачом, спустился вниз, взял ключ от номера, уже записанного на него, и бодро зашагал в палату к Марии.

В реанимационном отделении было всё по-прежнему, без изменений. Лиза сидела рядом с матерью и тихонько рассказывала ей что-то, всхлипывая и вытирая слёзы. Федосей стоял, молча, глядя на забинтованное и растянутое на каталке тело. Он вдруг представил, что это он лежит здесь и подумал: – Кто бы пришёл к нему? Кто бы сидел рядом? Кто бы боролся за его жизнь до конца? Ради кого бы ему хотелось вернуться в этот мир и продолжать жить и любить?

– Машенька, – мысленно обратился он к лежащей «мумии», – Я послан тебе свыше, быть рядом с тобой и любить тебя. Я сделаю всё, моя любимая, чтобы ты выжила, поправилась, узнала меня и поняла, как сильно я люблю тебя.

Потом он взял Лизу за руку и повёл её из палаты: – Лизонька, нам с тобой надо поговорить. Мне выделили номер здесь в клинике, пойдём туда, посмотрим, что за апартаменты.

Гостиничные номера клиники располагались в левом крыле здания. Номер Федосея действительно оказался очень приличным, как однокомнатная квартира со всеми удобствами и столичным комфортом.

Лизу это ни удивило, ни обрадовало. Она не могла выйти из состояния шока. За последние два дня, впервые в жизни, на неё обрушилось столько горя, что она ещё не знала, как вести себя и как нести эту тяжёлую ношу в своём сознании.

Мама в её жизни была самым близким и дорогим человеком. Подруги завидовали ей, что мама была и подругой, и психологом, и учителем. Никто не мог так понять её и пожалеть, как мама. Никто не мог посоветовать, как поступить, что купить и что одеть, как мама. И вот теперь мама в беде. И Лиза в беде, потому что мама – это часть её самой. Она ни на секунду не представляла жизни без мамы.

В тот роковой день Лиза была на работе. Все сотрудники в её отделе в фирме «Московская недвижимость» пили кофе и чай по внутреннему расписанию и болтали друг с другом. Начальница называла это время по-английски «Five o’clock». Именно в это время в фирму позвонили из службы «security» клиники «Радожского». Лизе сообщили, что её мать Мария Немцова в результате автокатастрофы находится в тяжёлом состоянии, и её просят немедленно приехать в клинику. Она знала, что мама утром поехала к метро встречать Федоса и думала, что счастливая парочка сейчас уже дома за праздничным столом. Лиза даже договорилась с подругой, что сегодня будет ночевать у неё. И вдруг эта страшная новость!! Первое, что почувствовала она от этого сообщения – это, как будто из неё вынули все внутренности. Все! И сердце, и желудок и печень, и кровь. Она вмиг стала лёгкая, как шоколадный заяц – пустой внутри… Даже ноги не держали.. Её телесная оболочка без внутреннего стержня упала тут же у телефона.

Сотрудники, оставив трапезу, кинулись к ней, засуетились, подняли и уложили на единственный топчан, поставленный в угол для случайных посетителей. Кто-то начал звонить в «Скорую».

– Лиза! Что с тобой?

– Кто звонил, Лизка?

– Сейчас, Лизонька… Всё будет хорошо…

Женская половина вытряхивала свои сумочки, ища нужные лекарства, а мужская, в лице единственного двадцатидвухлетнего Славы Короткова –