Друг свёкра. Любовь, которую я выбираю - Ольга Люм
Глава 9
Я проснулась от того, что кто-то смотрит на меня.
Это ощущение — липкое, почти физическое — пришло раньше, чем сознание. Я лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как затылком, спиной, каждой клеткой улавливаю чужое присутствие. Сердце сделало кульбит, и я резко открыла глаза.
Никого.
Только утренний свет, пробивающийся сквозь занавески, и тени веток, пляшущие на противоположной стене. Я выдохнула, расслабляясь. Просто показалось. Нервы, бессонница, переезд — всё смешалось в один тяжёлый комок.
Я села на кровати, свесила ноги, и холодный пол отрезвил мгновенно. В доме было прохладно — печь остыла за ночь, и утренний лесной воздух проник во все щели, наполняя комнату свежестью, от которой захватывало дыхание. Я натянула на плечи одеяло и огляделась.
Вчерашний вечер казался теперь каким-то полуреальным. Дом, записка, фигура с топором на поляне, серые глаза, смотрящие снизу вверх. Я подошла к окну, выглянула.
Его дом стоял на своём месте — массивный, основательный, с белыми наличниками на окнах. От трубы вился тонкий, едва заметный столбик дыма. Он уже встал. Или вообще не ложился? Я поймала себя на мысли, что мне интересно, во сколько он просыпается, что ест на завтрак, пьёт ли кофе или предпочитает чай.
— Хватит, — сказала я себе вслух. Голос в пустой комнате прозвучал глухо и чужо. — Ты здесь не для этого.
Я умылась ледяной водой из-под крана — колонка грела, но я хотела именно ледяной, чтобы смыть остатки сна и глупые мысли. Вытерлась жёстким полотенцем, нашла в сумке джинсы и толстый свитер, оделась. Волосы собрала в хвост, посмотрела на себя в маленькое зеркальце над раковиной. Бледная, осунувшаяся, под глазами — тёмные круги. Я выглядела на свои двадцать шесть? Скорее на все сорок.
— Ну и ладно, — сказала я своему отражению. — Кому сейчас есть дело до моей внешности?
Я вышла на крыльцо, и утро ударило мне в лицо всеми своими красками.
Лес стоял в лёгкой дымке, солнечные лучи пробивались сквозь ещё голые, но уже набухшие кроны, высвечивая каждую ветку, каждую хвоинку. Воздух был прозрачным и холодным, с лёгкой горчинкой прелой листвы и смолы. Где-то заливалась птица — звонко, радостно, будто сообщала всему лесу, что сегодня будет хороший день.
Я спустилась с крыльца, прошлась по дорожке, вдыхая полной грудью. Ноги сами вынесли меня к калитке, и я остановилась, глядя на дорогу, уходящую в лес. Там, за поворотом, была, наверное, какая-нибудь тропинка, может быть, речка или просто глухая чаща. Мне захотелось пойти туда. Просто идти, не думая, не вспоминая, не анализируя.
Я открыла калитку, сделала шаг и замерла.
На дорожке, метрах в десяти, стоял Егор.
Он был в той же серой рубашке, что и вчера, но поверх неё накинута старая кожаная куртка, потёртая на локтях. В руках — кружка, от которой поднимался пар. Он смотрел на меня спокойно, без удивления, будто знал, что я выйду именно в эту минуту.
— Доброе утро, — сказал он, и его низкий голос в утренней тишине прозвучал особенно глубоко, почти осязаемо.
— Доброе, — ответила я, чувствуя, что краснею. Снова. Что за напасть?
Он кивнул на мой свитер, на мои сапоги, на мою решительную позу.
— Гулять собрались?
— Да, — сказала я, чуть вызывающе, сама не зная, почему. — Разве нельзя?
Он чуть приподнял бровь, и в уголках его глаз собрались тонкие морщинки — следы долгих лет, проведенных на свежем воздухе, на солнце, на ветру.
— Можно, — сказал он спокойно. — Только лес здесь глухой. Тропы не все размечены. Если пойдете по дороге — через полкилометра будет развилка. Налево — к реке, направо — в болото. Болото не опасное, но бродяжное, за полчаса не выберетесь.
Я слушала его, и внутри меня поднималась глупая, детская обида. Он что, следит за мной? Проверяет, что я делаю? Илья тоже так начинал — с заботы, с контроля. А потом эта забота превратилась в удавку.
— Я не заблужусь, — сказала я сухо.
Он посмотрел на меня внимательно, и я поняла, что он прочитал мои мысли. Не все, но достаточно. Он усмехнулся — коротко, одними глазами.
— Не сомневаюсь, — сказал он. — Просто предупредил. Саша просил присмотреть.
«Саша» — свёкор. Я выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает. Он не по своей воле. Он просто выполняет просьбу старого друга.
— Извините, — сказала я, пряча глаза. — Я… я погорячилась.
— Бывает, — ответил он, и в его голосе не было ни обиды, ни насмешки. Просто констатация факта.
Он сделал глоток из кружки, и я заметила, какой у него красивый кадык, как ходит ходуном, когда он пьёт. Отвернулась, чувствуя, что краснею снова.
— Кофе хотите? — спросил он неожиданно. — Настоящий, в турке. Не растворимый.
Я хотела отказаться. Хотела сказать, что мне нужно побыть одной, что я приехала сюда не за компанией, что я вообще не в том состоянии, чтобы пить кофе с незнакомым мужчиной на пустой желудок.
— Хочу, — услышала я свой голос, прежде чем успела остановить себя.
Он кивнул, развернулся и пошёл к своему дому. Я пошла следом, чувствуя себя глупо и одновременно — впервые за много дней — легко. Как будто какая-то тяжесть свалилась с плеч, и я наконец-то могу выпрямиться.
Его дом оказался больше, чем казался снаружи. Мы вошли в просторные сени, где пахло кожей и деревом, и он пропустил меня вперёд, открыв тяжелую дубовую дверь.
Я переступила порог и замерла.
Это было не жильё. Это было пространство, созданное с таким вкусом, с такой любовью, что я невольно задержала дыхание. Большая комната с высокими потолками, с балками под потолком, с огромной печью, выложенной изразцами с ручной росписью — лесные звери, травы, солнце. Вдоль стен — стеллажи с книгами, много книг, старых и новых, вперемешку. На стенах — картины. Не репродукции, настоящие, масло, и я узнала местный лес, зимнюю реку, закат над полем. Огромный стол из тёмного дерева, на нём — старая лампа с зелёным абажуром, стопка книг, пара свечей в подсвечниках. В углу — кресло, такое глубокое, что в нём можно утонуть, и рядом — торшер с бумажным абажуром, который отбрасывал мягкий, рассеянный свет.
— Проходите, — сказал он, снимая куртку и вешая её на крючок у двери.
Я вошла и села на табурет у стола — не потому что некуда было сесть, а потому что ноги вдруг стали ватными. Я смотрела на его дом и понимала, что это —