В тихом городе - Ида

— Что же, прекрасно, — улыбнулся в ответ Артём Андреевич. — За усердие в занятиях — после тебя будут ждать чай и сладости. Я сегодня просмотрю свой график, сверю его с твоим расписанием и выберу пару подходящих для дополнительных занятий дней в неделю.

— Хорошо, — кивнул Серёжа, почувствовав, как на душе стало чуточку легче.

— Как ты умудрился набить синяк в первый учебный день? — по-прежнему улыбаясь, поинтересовался классный руководитель.

— Я ночью пошёл пить и ударился о дверной косяк. — Серёжа посмотрел на доску с шестью заданиями; похоже, Артём Андреевич для всех классов устроил самостоятельные работы.

— В самом деле? — Артём откинулся на спинку стула. — Знаешь, я пару раз тоже в темноте врезался в дверной косяк, но каждый раз лбом. Как интересно. Похоже, ты влетел в дверь на большой скорости. Так хотелось пить?

— Да, — сглотнул Серёжа и крепко сжал вспотевшие ладони.

Артём немного помолчал, изучая сидящего перед ним слишком бледного подростка. Однако надо заметить, что бледность Серёжи значительно отличалась от восковой бледности остальных учеников. На их фоне он выглядел… живым. Как и Арина с Дмитрием. Учитель перевел взгляд на доску, и на несколько мгновений его мысли оказались очень далеко. Слишком много необъяснимого за последние два дня. Слишком много странных, пустых глаз в коридорах, которые, казалось, смотрели сквозь него, а не на него…

— Будь осторожнее, хорошо? — наконец сказал он.

— Я постараюсь, — ответил Серёжа.

— Хорошо. Тогда иди отдыхать, Серёжа. Завтра я сообщу тебе о наших занятиях.

Подросток попрощался с классным руководителем и быстрым шагом покинул школу. Как он и предполагал, во дворе его ожидали Дима с Ариной.

— Ну что? — спросила Ариша. — Что Артём Андреевич хотел от тебя?

Серёжа вкратце пересказал разговор про самостоятельную работу и его предложение дополнительно заниматься, умолчав лишь про замечание о синяке.

— Ну это же здорово! — радостно воскликнула Арина. — Я уверена, Артём Андреевич хорошо подтянет тебя по своим предметам, а с остальными у тебя проблем нет.

— Ну да…

— Ну раз всё прояснилось, тогда я домой пойду, — заговорил Дима. — Встречаемся в семь, как договорились? — Он посмотрел на друзей; Арина согласно кивнула, а Серёжа пожал плечами.

— Если я не смогу прийти, я тебе позвоню, Дим, — сказал он. — Тогда идите без меня, не откладывайте. Нужно продолжать наше расследование, тем более пока погода такая хорошая.

— Ты прав. Договорились.

Друзья разошлись в разные стороны: Дима повернул налево, а Серёжа с Ариной вышли на главную улицу и пошли по тротуару. Серёжа чувствовал, как с каждым шагом на сердце становится всё тяжелее; дневник с двойкой и строгим замечанием давил и нависал над его головой, подобно топору палача. «Только бы мама уже была дома», — подумал он, когда попрощался с подругой и зашёл в свой подъезд. «Только бы мама была дома». Он повернул ключ в простой двери, обшитой синим дерматином, и вошёл в узкую прихожую; едва он скинул ботинки и опустил портфель на тёмный линолеум, как послышались тяжёлые шаги, и с кухни ему навстречу вышел отец. От него несло перегаром, и Серёжа понял, что на самом деле «не его день» начинается только сейчас…

Дима лежал на кровати в своей комнате и задумчиво смотрел в окно, за которым солнечный день плавно переходил в тёплый осенний вечер. Ещё несколько месяцев назад он проводил часы перед прогулкой с друзьями вместе со своей сестрой; может быть, они бы все вместе собирались гулять, а пока болтали обо всём на свете, ругались не всерьёз — как могут ругаться только брат и сестра, — подшучивали друг над другом, бегали по квартире под беззлобное ворчание отца, сидящего в кресле перед телевизором, и матери, которая, стоя возле плиты, с осуждающим видом покачала бы головой и сказала, что пора бы им повзрослеть.

Теперь же всё изменилось…

Отец больше не смотрел телевизор, лишь изредка включал вечерние новости, а всё остальное свободное время проводил за книгой или газетой, сопровождая чтение кружкой пива. Дима всё чаще видел отца дома. Если раньше, возвращаясь из школы, они с Машей обедали вдвоём, то теперь отец почти всегда находился дома. Он работал грузчиком в двух местных магазинах, и подросток не сразу понял, почему тот последние несколько месяцев так часто был свободен, ведь грузовик по-прежнему регулярно привозил продукты. Но когда он натыкался на отца, сидящего на кухне с бутылкой пива, видел его красноватые глаза и безучастный, безразличный ко всему происходящему вид, ответ на его вопрос появился не сразу, но всё же появился.

Отца уволили…

На кухне перестало играть радио. Раньше при приготовлении завтрака мама включала какую-нибудь радиостанцию, и по кухне разносился приятный женский голос, сообщающий точное время, а дальше бессмысленная болтовня диктора сопровождала утреннюю суету, когда вся семья собиралась за столом. Теперь мама готовила в полной тишине; в прежние времена она часто напевала себе под нос, отец шутил по этому поводу, Маша улыбалась, а Дима закатывал глаза к потолку и тяжело вздыхал, молча наблюдая за домашним концертом. Только сейчас, когда её не стало, он по-настоящему начал понимать всю истинную красоту и семейную радость той родной атмосферы, ушедшей в прошлое.

Когда замолчало радио и умолкла мама…

Мама продолжала работать, но, глядя на неё, создавалось впечатление, что она продолжает не жить, а существовать, и делает привычные вещи не потому, что хочет их делать, а потому, что так нужно. Она работала воспитателем в детском саду, и порой Диме казалось, что только работа удерживает в матери то хрупкое равновесие, которое позволяет ей хотя бы существовать в привычном жизненном ритме и не ступать на путь отчаяния и безумия, как ступил отец.

Дима вздохнул и поднялся с кровати, подходя к окну. Что именно он чувствует после потери сестры, он до сих пор не мог понять. Они были близнецами. Он видел в Маше свои черты: тёмные глаза, улыбку… Он продолжал видеть её в зеркале, в своём отражении, и каждый раз, встречаясь с карими глазами, ощущал холод, словно часть его умерла вместе с ней и лежит в гробу на кладбище неподалёку от города. В сердце образовалась пустота, которую не в силах заполнить ни одна живая душа на планете, потому что это место принадлежало Маше. Возможно, время пройдёт, он вырастет, и рана затянется, как заживает ссадина на теле, превращаясь в шрам, но он точно знал: