Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
В кабинете мгновенно сделалось тихо. Оба спорщика замерли. Николай II поднял на старика глаза, в которых сквозила безнадежная, тоскливая мольба.
— Вы что-то нашли, Иван Логгинович?
— Нашел, Ваше Императорское Величество, — премьер промокнул бесцветные губы надушенным платком и раскрыл лежавшую на коленях тяжелую папку с гербовой тесьмой. — Пока в приемных ломали руки и пили бром, чины Государственной канцелярии и Сената до рассвета сличали Свод законов Российской империи. Том первый, часть первую. Раздел об Основных государственных законах.
— И к чему же пришли? — нахмурился великий князь.
— К тому, господа, что империя угодила в совершенный, кристальный, абсолютно непроходимый юридический тупик, — Горемыкин криво усмехнулся углом сморщенного рта. — Вы, Ваше Высочество, изволите требовать ареста по обвинению в самозванстве. Но самозванцем закон признает лишь того, чья подлинная персона не доказана, либо того, кто злоумышленно носит чужое имя. Лейб-медик Боткин с профессорами Медико-хирургической академии провели освидетельствование. Промеры черепа, размах плеч, гортанные хрящи, следы оспы, ожог на ладони от пушечного запала, давний рубец… Все сходится с архивами Кунсткамеры и анатомическими атласами петровского времени до десятой доли вершка. Это не двойник. Это подлинное тело государя Петра Алексеевича. Живое, дышащее и крайне… раздраженное.
— Масонское наваждение! Немецкая чертовщина! — выплюнул Николай Николаевич, но в его раскатистом голосе уже слышалась предательская хрипота.
— Допустим, наваждение, — бесстрастно продолжал премьер. — Но обратимся к букве имперского права. По Указу от пятого февраля тысяча семьсот двадцать второго года о наследии престола, Петр Первый отменил старый обычай майората и постановил, что самодержец волен назначать преемника исключительно по своему собственному благоусмотрению. Как известно из историографии, государь скончался, не успев вписать имя. Тот пресловутый обрывок: «Отдайте все…» — юридической силы завещания не имеет. Акта об отречении от престола Петр Алексеевич не подписывал. Манифеста о сложении венца не издавал.
Горемыкин развел сухими старческими руками:
— С точки зрения права, физическая смерть монарха прекращает действие его суверенной власти лишь в силу невозможности отправления монарших обязанностей. Но ежели субъект права ожил, предстал во плоти и изъявляет дееспособность… его верховные прерогативы восстанавливаются ipso facto. В полном объеме.
Николай II побелел так, что стал цветом как его крахмальная сорочка.
— Позвольте, Иван Логгинович… А Акт о престолонаследии императора Павла Первого от тысяча семьсот девяносто седьмого года? Моя венчальная присяга? Присяга армии, Государственного совета, народа?..
— Акт государя Павла Петровича был издан правнуком Петра Великого, — почти с наслаждением отчеканил премьер, смакуя тонкость формулировки. — Но ежели первоисточник всей нашей государственной системы, учредитель самой империи жив — любой законодательный акт его потомков становится ничтожным перед лицом воли Основателя. Понимаете ли вы весь трагизм казуса? В Российской империи на данную секунду де-юре присутствуют два абсолютно законных монарха. Один — по праву непрерывного династического преемства. Другой — по праву первородства, учреждения титула и личного суверенитета.
— Двуглавый орел… — Саблер истово осенил себя широким троеперстием. — Двуглавый орел обрел две коронованные головы… Господи, не остави нас во грехе…
— Если армия пронюхает… — Николай Николаевич рухнул в глубокое кресло; нагайка выскользнула из его пальцев и шлепнулась на ковер. — Если окопы узнают… Ники, ты понимаешь, ЧТО начнется в траншеях? Мужик в сермяге и шинели не станет читать тома Горемыкина. Для солдата ты — царь, при котором в тылу воруют сахар, а на позициях не хватает патронов. А Петр — это бог войны, который рубил головы стрельцам, стриг бороды боярам и бил шведа под Полтавой. Армия падет на колени перед ним в тот же миг, как он покажется в расположении войск.
За высокими стрельчатыми окнами выла злая январская вьюга. Заметал колючий балтийский снег следы на Дворцовой набережной, а в Малом кабинете стояла тишина, тяжелая и глухая, словно в склепе.
Часть II. Урок истории
Заседание Совета министров в Большом круглом зале Зимнего дворца тянулось уже четвертый час. Воздух сделался густым, кислым, пропитанным запахом пота, валерианы и дорогого одеколона сановников, доведенных бессонницей до полуобморочного состояния.
Министр путей сообщения Рухлов машинально чертил карандашом на листе казенной бумаги одинаковые траурные кресты. Военный министр Сухомлинов, всегда холеный, вальяжный бонвиван с пухлыми щеками, был вынужден застегнуть на все пуговицы парадный мундир, поминутно вытирая жирную шею мокрым батистовым платком.
Николай II председательствовал во главе стола. Царь пытался сохранять невозмутимую маску, но впалые виски, бледность и затравленный взгляд выдавали его смятение.
И тут за тяжелыми дубовыми дверями раздались шаги.
Это не была поступь придворных лакеев или дежурных флигель-адъютантов, а скорые, пружинящие, разносящиеся по анфиладе гулким, чугунным эхом шаги. Гвардейцы караула у дверей даже не попытались преградить путь. Раздался глухой стук приклада о паркет, чей-то сдавленный всхлип, и створки с оглушительным треском распахнулись от удара трости. В зал пахнуло не придворной пудрой — ворвался острый, морозный сквозняк, пахнущий ядреным дегтем, табаком и простым мылом.
В дверном проеме стоял Петр.
Его облик заставил бы онеметь любого живописца. Поверх высохшей холщовой рубахи на нем был надет вишневый стеганый шлафрок Николая, трещавший в проймах и едва прикрывавший колени. На ногах красовались тяжелые яловые сапоги с широкими тупыми носами, позаимствованные им у дворцового истопника — густо смазанные тем самым вонючим дегтем, с комьями нерастаявшего снега на каблуках. Смоляные пряди волос были мокрыми — он явно только что окунал голову в таз со студеной водой.
Но страшнее всего было то, как изменилось его лицо за эту ночь.
Безумный, слепой туман первой горячки выветрился. В глазах горел яростный, стальной рассудок практика. За ночь, проведенную сперва с медиками, а затем над кипами реляций и энциклопедий, его мозг совершил титаническую работу. Он не просто читал, а впитывал новую реальность, жадно пробуя ее на вкус. Он схватывал новые слова прямо на лету, ломая о них язык, примеривая речь 1915 года к своему архаичному, просмоленному словарю. Это всю минувшую ночь было заметно по тому, как он шевелил губами, повторяя про себя незнакомые, гремучие термины: «мо-би-ли-за-ция», «сна-ря-ды», «э-ше-лон»… Петр учился говорить с этим веком на его наречии — медленно, спотыкаясь о незнакомые понятия, но с цепкой хваткой мастера, примеряющего новый заморский резец.
В правой руке великан сжимал тяжелую трость мореного дуба с литым латунным набалдашником: Николай сам распорядился принести оную из собрания артефактов прошлого. Трость была самая что ни на